Я иду к ней; на глаза наворачиваются слезы. Она пришла. Она пришла ко мне.
Я ускоряю шаг. Она видит меня, и сперва ее лицо не меняется, как будто она меня не узнает. Затем ее глаза загораются, и она распахивает объятия. От нее пахнет мылом и стиральным порошком.
– Беатрис, – шепчет она и гладит меня по волосам.
«Не плачь», – приказываю я себе. Я обнимаю ее, смаргивая влагу с глаз, после чего отстраняюсь, чтобы еще раз взглянуть на мать. Я улыбаюсь с закрытым ртом, совсем как она. Мать касается моей щеки.
– Надо же, – замечает она.
– Ты поправилась.
Она обнимает меня за плечи.
– Расскажи, как дела.
– Ты первая.
Старые привычки вернулись. Я должна уступить ей право говорить первой. Я не должна слишком долго быть в центре внимания. Я должна убедиться, что ей ничего не нужно.
– Сегодня особенный случай, – возражает она. – Я пришла повидать тебя, поэтому давай говорить в основном о тебе. Это мой тебе подарок.
Моя самоотверженная мать! Ей не следует дарить мне подарки после того, как я покинула ее и отца.
Я иду с ней к перилам над пропастью, радуясь тому, что мы вместе. Последние полторы недели были лишены любви больше, чем я сознавала. Дома мы не часто касались друг друга, и родители позволяли себе разве что держаться за руки за ужином, и все же это было больше, чем здесь.
– Всего один вопрос. – Сердце пульсирует в горле. – Где папа? Он навещает Калеба?
– А! – Она качает головой. – Отцу нужно было на работу.
Я опускаю глаза.
– Скажи прямо, что он не захотел прийти.
Она изучает мое лицо.
– Твой отец в последнее время ведет себя эгоистично. Это не значит, что он тебя не любит, поверь.
Я изумленно смотрю на нее. Отец ведет себя эгоистично? Поразителен не столько сам ярлык, сколько то, что она его применила. По ее виду не скажешь, злится она или нет. Глупо было надеяться определить это. Но она наверняка злится, если называет отца эгоистичным.
– А Калеб? – спрашиваю я. – Ты навестишь его позже?
– Хотела бы, – отвечает она, – но эрудиты запретили альтруистам заходить в свой лагерь.
Если я попытаюсь, меня выведут за ворота.
– Что? – поражаюсь я. – Это ужасно. Почему они так поступили?
– Напряженность между нашими фракциями сильнее, чем когда-либо, – отвечает она. – Мне это не нравится, но я мало что могу поделать.
Я представляю, как Калеб стоит среди неофитов-эрудитов и ищет в толпе нашу мать, и у меня сводит живот. Я еще немного злюсь на него за скрытность, но не хочу, чтобы ему было больно.
– Ужасно, – повторяю я и смотрю на пропасть.
