Я сжимаю руки в кулаки. Неважно, сколь небрежен тон Четыре, сам вопрос – это вызов. А Четыре редко бросает Эрику прямой вызов."
"Сначала Эрик смотрит на Четыре молча. Четыре смотрит на Эрика. Проходят мгновения, и мои ногти впиваются в ладони.
– Забыл, кто здесь главный? – спрашивает Эрик так тихо, что я с трудом разбираю слова. – И здесь, и везде.
Лицо Четыре краснеет, но не меняет выражения. Он крепче сжимает ножи, и костяшки его пальцев белеют, когда он поворачивается к Алу.
Я перевожу взгляд с широко распахнутых темных глаз Ала на его дрожащие руки, а затем на выпяченную челюсть Четыре.
Злость закипает у меня в груди и вылетает вместе со словами:
– Прекратите!
Четыре вертит нож в руке, его пальцы любовно гладят лезвие. Он бросает на меня тяжелый взгляд, едва не обратив меня в камень. Я знаю почему. Глупо было заговаривать в присутствии Эрика. Глупо было вообще заговаривать.
– Любой идиот может стоять перед мишенью, – продолжаю я. – Это ничего не докажет, кроме того, что вы нас запугиваете.
Что, насколько я помню, признак трусости.
– Значит, тебе будет несложно, – отвечает Эрик. – Если захочешь занять его место.
Меньше всего мне хочется стоять перед мишенью, но я не могу пойти на попятный. Я не оставила себе выбора. Я пробираюсь сквозь толпу неофитов, и кто-то толкает меня в плечо.
– Плакало твое хорошенькое личико, – шипит Питер. – Хотя нет, погоди. У тебя же не хорошенькое личико.
Я восстанавливаю равновесие и иду к Алу. Он кивает мне. Я пытаюсь ободрительно улыбнуться, но не выходит.
Я останавливаюсь перед доской, и моя голова даже не достает до середины мишени, но это неважно. Я смотрю на ножи Четыре: один в правой руке, два в левой.
В горле пересохло. Я пытаюсь сглотнуть и смотрю на Четыре. Он всегда предельно собран. Он не заденет меня. Все будет хорошо.
Я вздергиваю подбородок. Я не отступлю. Если я отступлю, то докажу Эрику, что это не так просто, как я сказала; докажу, что я трусиха.
– Если ты отступишь, – медленно, осторожно произносит Четыре, – Ал займет твое место.
Все поняла?
Я киваю.
Четыре, по-прежнему не сводя с меня глаз, поднимает руку, отводит локоть назад и кидает нож. Вспышка в воздухе – и затем стук. Нож вонзается в доску, в полуфуте от моей щеки. Я закрываю глаза. Слава богу.
– Сдаешься, Сухарь? – спрашивает Четыре.
Я вспоминаю широко распахнутые глаза Ала, его тихие всхлипы по ночам и качаю головой.
– Нет.
– Тогда открой глаза. – Он постукивает себя между бровей.
