И что теперь Егор о ней подумает? Что девушка, которая так активно отдавалась ночью, просто сбежала из собственной квартиры и не взяла даже телефон? Как вообще так получилось, некоторые без этого гаджета в туалет не ходят, не то что на улицу.
Вскарабкалась выше, попыталась дотянуться зубами до бархатных лент, а они были именно такие, под цвет покрывала, не получилось. Стала тянуть руки по ажурным завиткам изголовья ближе, нужно было развязать хотя бы одну, пока хозяин красной комнаты не явился.
А уже потом она найдет что потяжелее Николая Васильевича и огреет Семенихина так, что он забудет, как мать родную зовут.
Вызовет полицию, напишет на него и всю его банду вместе с Валерой и Семеном заявление и посадит их в самую далекую и страшную зону, папа поможет.
Как Ветрова достанет телефон, это уже другая история, главное — отвязать руки. Кое-как удалось подтащить одну руку, вцепилась в ленту зубами и начала развязывать узел, выходило плохо.
Сердце выпрыгивало из груди, пот стекал по вискам, в толстовке было жарко.
Но в самый ответственный момент, когда узел начал поддаваться, открылась дверь. Лиза села ровно и прикусила губу от досады.
Кирилл Юрьевич был во всей своей красе: бархатный черный домашний пиджак с запахом и золотой строчкой по лацканам, шейный белый платок и белые брюки. Портила образ этакого модника и франта в стиле Евгения Онегина повязка на голове.
— Елизавета, я очень рад вас видеть снова.
Мужчина осмотрел девушку с ног до головы, причмокнул губами, поморщился.
Ему не нравилось, что на кровати, можно сказать, на ложе любви она находилась в обуви, тем более в кроссовках. Семенихину нравилась женственность, она его возбуждала, заводила.
Нет и не было ничего прекрасней стройных ножек, обтянутых тонким нейлоном чулок, ажурного нижнего белья. Он бы медленно снимал его с девушки, а она бы при этом трепетала.
— Какого хрена вы делаете? — Лиза крикнула, Кирилл Юрьевич поморщился, боль кольнула в висках.
И то, что девушка выражается, Семенихин тоже не любил.
Придется вставить ей в рот кляп, но он будет очень красиво смотреться на Елизавете.
— Елизавета, вы совсем не оценили моего прежнего гостеприимства, я ведь к вам со всей душой, с чистым сердцем, с подарками, а вы причинили мне увечья, подожгли баню и сбежали. Это нехорошо, очень нехорошо.
— Послушайте меня сюда, мужчина. А вам не кажется, что вы обозрели? Ваши упыри меня похитили два раза. Два! Это статья и срок — умножайте тоже на два.
