Горло сжимается, в висках пульсирует бешено, дыхания не хватает. Я сдерживалась всё это время как могла, но сейчас, дома, меня просто прорывает.
Байматов тоже входит и замирает у порога. Склоняет голову перед моими родителями и молчит. Снова дань традиции? Да пошёл он вообще!
Ну ничего! Сейчас этот гад утрётся. Обломается со своими традициями.
Я хватаю отца за руку и смотрю в его тёмно-ореховые глаза. Мой папа меня защитит!
Но… Отец не говорит ничего сразу. Не бросается выгонять негодяя. Он только… смотрит на меня.
И в этих глазах напряжение и боль.
Такая… тяжёлая, глубокая. Как будто его разрывает изнутри."
"Он медленно садится на диван, смотрит в пол, руки сжимает, будто хочет что-то раздавить, удержать. Молчит. А потом… вздыхает.
— Мадина, — произносит он с надрывной мягкостью, от которой меня пробирает холодом до костей. — Ты же понимаешь… Всё совсем непросто.
— Что ты… что ты говоришь, папа? — хрипло говорю я, отступая на шаг. Потому что у меня сейчас ощущение, что меня под дых ударили. Сильно ударили.
— Не просто? Он меня похитил! Это преступление! Мы должны… Ты должен… Ты же мой отец!
— Я — твой отец, — поднимает он взгляд, полный страдания. — И именно потому я должен думать наперёд. Ты провела ночь в доме Данияра, а это значит…
— А вы меня даже и не искали… — говорю полностью севшим голосом, шокировано глядя на родителей во все глаза.
Я вижу, как у отца едва заметно подрагивают руки, а у мамы глаза наливаются слезами.
— Милая, Данияр дал слово, что не обидит тебя, — сдавленно говорит она.
— Он хороший молодой человек, а ты… ты просто слишком эмоциональна.
Эмоциональна.
Вот как.
Ощущение болезненного предательства разливается огнём под кожей. Я несколько раз открываю и закрываю рот беззвучно, как рыба на берегу.
— Ты же сам говорил, мы — светская семья! Ты сам говорил, я сама выберу, кого полюблю! Папа, пожалуйста! Сделай что-нибудь! — шепчу, ощущая, как глаза начинают гореть от подступивших слёз.
— Слухи уже пошли. Мадина, родная моя, любимая… ты понимаешь, что если ты сейчас откажешься… ты будешь опозорена? Ты.
Мы. Вся семья. Твоего дедушку это точно добьёт.
— Папа, ты с ума сошёл?! — словно удар получаю в грудь. — Ты всерьёз… всерьёз хочешь, чтобы я покорилась? Ему?! Этому дикому хищнику?!
— У них так принято. У его рода, у его отца. А отказ… Отказ — это как плевок. На всю жизнь. И на тебя, и на нас. Мы не в Москве, дочь, здесь действуют другие правила, хоть и негласные.
— Я не вещь, папа…
Он закрывает глаза. Долго.
