И его глаза сейчас тоже — темные-темные. И страшноватые.
Что ему надо?
Что он делать собирается, Всевышний?
С ума совсем сошел?
А вдруг кто-то попадет в этот закуток и увидит нас в таком скандальном положении?
— Ты выбирала соблазнительный ракурс… — Байматов, которому, похоже, вообще плевать на то, насколько он меня и себя компрометирует, наклоняется еще ниже и хрипит мне на ухо, оглушая, — и не фотографировала платье… Или это украшение на голове… А свое тело. Голую кожу. Взгляд из-под ресниц. Такое не шлют подругам…
Всевышний…
Мне становится жарко до ужаса.
Сколько времени он тут провел, наблюдая за мной?"
"— Только мужчине. Постороннему. Потому что ты — свободная, не просватанная девушка. А, значит, все мужчины для тебя — посторонние. Ты же — честная девушка? Да?
Последнее его “да” — настолько тихое и горячее, что мне кожу шеи у уха опаляет. Не могу пошевелиться, словно загипнотизированная! Словно меня обвивает кольцами огромный хищный змей. Горячий, как само пекло!
Не выдержав напора, упираю обе руки в грудь Данияра.
И ощущаю, как он вздрагивает от моего прикосновения, словно я не кулаками в его рубашку уперлась, а открытыми ладонями — голую грудь тронула.
Мгновенная картинка этого возможного происшествия перед глазами — стоп-кадром, ярким и болезненным.
У него в распахнутом вороте рубашки видно, что грудь волосатая. Чуть-чуть совсем заметно, но можно представить…
О-о-о, Всевышний! Не буду представлять! Не буду!
А Данияр неожиданно перехватывает одну мою руку, ту самую, в которой я до сих пор телефон сжимаю, не позволяя убрать ее, спрятать обратно за спину, и шепчет, напряженно и лихорадочно глядя мне в глаза:
— Отправь мне это фото, Мадина.
— Что? — не верю я своим ушам, а взгляда не могу оторвать от его темных горячих пальцах, забравших в плен мою ладонь с телефоном. Это огненное прикосновение! Жжет! — Нет… Нет-нет-нет… Ты — посторонний… Сам же говорил, что нельзя… Приличной девушке…
Я несу бред, и это ничем не оправдано, кроме моего глубочайшего шока от самой ситуации.
Я не понимаю, что происходит. Верней, понимаю! Конечно, понимаю! Не не верю!
— А я не буду посторонним для тебя, Мадина, — серьезно и настойчиво говорит Байматов, — уже сегодня не буду.
— Что? — а вот этого я решительно не хочу понимать и слышать!
Ужас с такой силой накрывает мою бедную, ставшую совсем шальной голову, что я не выдерживаю напряжения, а вот силы откуда-то появляются.
