Не могу же я идти за ним следом! Вместо того чтобы дождаться Ирину Спулле, которая с понятыми составила бы опись бутылки, содержащей хлороформ, я допускаю, чтобы профессор подошел к шкафу с медикаментами сам.
Двери кабинета обшиты настоящей кожей. Должно быть, это сделано давно – теперь вполне можно обойтись дерматином. В кабинете почти все старинное или хотя бы под старину. На книжной полке, на письменном столе небольшие, приятные безделушки: бронзовая пепельница в виде плавающего листа, на котором сидит мальчик в остроконечной шапочке; японская фарфоровая гейша, она долго качает головой, если ее слегка заденешь; вологодская деревянная шкатулка с кружевной резьбой; гладкая пестрая раковина из Индийского океана и перочинный ножичек в кожаном чехле с серебряным черенком – раньше этот металл из–за дешевизны широко использовали и в изготовлении обыденных вещей.
Я завидую людям, которых окружают такие тщательно, как для вечности сделанные безделушки, потому что с каждой, наверно, связаны особые воспоминания.
Купленные в комиссионном магазине, они вряд ли интересны – ведь их не продают в комплекте с воспоминаниями.
Звукоизоляция в доме все же не очень хорошая – я слышу, как в кухне или где–то в соседней квартире со звоном разбилась тарелка, миска или что–то стеклянное.
«Я не должен отступать от намеченного плана – профессора следует отвезти в управление. В любую минуту он может узнать об аресте Илгониса Алпа и тогда поймет, что это связано с Наурисом. Что будет потом – трудно предугадать.
Ясно одно – этот человек не погнушается обвинить нас во всех смертных грехах. Если в его распоряжении останется телефон, он попытается настроить против нас все инстанции и учреждения. Он обвинит нас в произволе, подлоге фактов и нарушениях процессуального кодекса. Шеф прав – я поступил опрометчиво, явившись сюда. В документе по задержанию записано: «В связи с убийством А. Л. Грунского“, но что, если профессор надо мной лишь посмеется? На Наркевича не наденешь железные наручники и не поведешь его за собой, как упрямого осла».
На книжной полке не видно томов собраний сочинений. Мне всегда казалось, что они нужны лишь ученым–литераторам или как декорация – даже у классиков обычно есть всего несколько вещей, которые читают следующие поколения.
«Если я…»
Дверь распахивается настежь и ударяется о стену.
Свалив на своем пути чайный столик, на меня набрасывается растрепанная Спулга Наркевич."
"– Чтоб ты сдох, паршивый пес! – истерически кричит она.
