Тот пристально смотрел на обращенное к нему раздувшееся лицо, на полуприкрытые невидящие глаза, словно уже когда-то видел такую картину. В это мгновение сердце Корделии подпрыгнуло в груди, их взгляды встретились, и ей показалось, что она прочла в его глазах предостережение. Ни он, ни она не произнесли ни слова, и она задумалась, понял ли он, что она догадалась. Перед ее глазами возник нелепый образ: комната для музыкальных занятий в монастыре, сестра Хильдегард растягивает губы и выпучивает глаза, словно в пантомиме, потом взмахивает белой дирижерской палочкой и говорит:
– А теперь, дети мои, Шуман.
Радостно, радостно! Пошире открываем рты! Ein munteres Lied[35].
Корделия заставила себя вернуться к настоящему. У нее не было времени думать о своем открытии или его последствиях. Сделав над собой усилие, она снова посмотрела на пропитанное водой тело, над которым так отчаянно трудился Саймон. Он уже был близок к изнеможению, когда Эмброуз наклонился и, ощупав пульс на запястье Мунтера, произнес:
– Бесполезно.
Он мертв. Он холоден как лед. Вероятно, пролежал в воде несколько часов.
Саймон ничего не ответил и продолжил механически закачивать воздух в неподвижное тело, словно исполняя некий эзотерический ритуал.
– Мы должны сдаться? – вмешалась Роума. – Я думала, это надо делать несколько часов.
– Но не в тех случаях, когда пульс уже не прощупывается, а тело остыло.
Но Саймон словно не слышал их. Ритм его резкого дыхания и странных содроганий скрюченного тела становился все более сбивчивым.
Именно тогда они услышали голос миссис Мунтер, тихий, но резкий:
– Оставьте его. Он мертв. Разве вы не видите, что он мертв?
Саймон услышал ее и встал. Его била крупная дрожь. Корделия вытащила из-под головы Мунтера халат и набросила ему на плечи. Эмброуз повернулся к миссис Мунтер.
– Мне очень жаль. Вы знаете, когда это случилось?
– Откуда мне знать? – Она помолчала, потом добавила: – Сэр, я не сплю с ним в одной кровати, когда он пьян.
– Но вы, должно быть, слышали, как он выходил.
Он же не мог уйти бесшумно в таком состоянии.
– Он покинул комнату чуть раньше половины четвертого утра.
– Жаль, что вы мне не сказали, – произнес Эмброуз.
Корделия подумала: он говорит с таким неудовольствием, будто она собиралась взять недельный отпуск, не спросив у него разрешения.
– Я думала, вы платите нам за то, чтобы мы избавили вас от лишних хлопот и неудобств. Он и так достаточно натворил за один вечер.
Больше, казалось, добавить было нечего.
