Мы не были настолько близки.
– А я думал, что были.
– Даже если бы и были, сомневаюсь, что она поделилась бы этими сведениями. У Клариссы была одна удивительная особенность. Вы не поверите, но это правда. Она любила сплетничать, но умела хранить секреты, когда хотела. Кларисса обожала тайны и полезные сведения выдавала крупицами.
– Как необычно и как опасно, – непринужденно заметил Айво.
Корделия посмотрела на них – в яркие, горящие недобрым огоньком глаза Эмброуза и на обтянутый кожей угловатый скелет Айво, сидевшего в кресле, на его длинные костлявые кисти и запястья, которые казались слишком худыми и хрупкими, на землистого цвета лицо с выпирающими скулами, повернутое к потолку с лепниной.
Ее охватили противоречивые чувства: злость, глубокая жалость и менее знакомое чувство, в котором она угадала зависть. Они выглядели настолько уверенными в своей насмешливой независимости. Неужели что-то действительно могло тронуть или разволновать их души, кроме перспективы испытать боль на себе? Но даже физическую боль, которая уравнивает всех, они встретили бы с отвращением или саркастическим презрением.
Разве не так Айво смотрел в глаза собственной смерти? Тогда с какой стати ожидать, что он станет оплакивать женщину, которая никому из них особо не нравилась, а теперь лежала наверху с раздробленным лицом? И все же не обязательно было повторять избитый афоризм Донна, чтобы почувствовать: они отдавали дань смерти, и что-то в их отношениях, в самом замке, в воздухе, которым они дышали, подверглось влиянию произошедшего и слегка изменилось.
Вдруг она почувствовала себя очень одинокой и очень молодой. Она заметила, что Эмброуз смотрит на нее. Словно прочитав ее мысли, он сказал:
– Отчасти ужас убийства заключается в том, что оно лишает усопшего прав. Полагаю, никто из находящихся в этой комнате не был особенно предан Клариссе. Но если бы она умерла естественной смертью, мы оплакивали бы ее, вспоминая о ней со смешанными чувствами – печалью, сожалением и жалостливым интересом, какой обычно испытываем к недавно умершим людях.
А сейчас мы думаем лишь о себе. Ну разве нет? Разве нет?
Айво ответил:
– Думаю, что Корделия – нет.
Библиотека вновь объяла их своим безмолвием. Но слух всех троих был слишком напряжен, так что они улавливали каждый шорох, и все три головы одновременно повернулись, когда в коридоре раздались приглушенные шаги, а в отдалении – тихий стук закрывшейся двери, который нельзя было спутать ни с чем.
Айво прошептал:
– Думаю, ее увозят.
