Роума не унималась:
– Она всегда поднимает себе боевой дух перед спектаклем, проявляя жестокость?
– Разумеется, она нервничает. У всех людей это проявляется по-разному.
– Но это всего лишь любительское выступление, Господи Боже! В театре не поместится больше восьмидесяти человек. А она считает себя профессионалкой. Как думаете, что чувствовал Джордж Ральстон, когда стоял там? – В ее голосе звучало явное удовлетворение.
Корделия хотела сказать, что достаточно было взглянуть на лицо сэра Джорджа, чтобы понять, о чем он думает.
Но она промолчала. Айво заметил:
– Как многие настоящие солдаты, Ральстон – человек сентиментальный. Он возводит в абсолют такие понятия, как «честь», «справедливость», «верность», и привязывает их к своему сердцу стальными путами. По мне, это весьма похвально. И объясняет его некую… суровость.
Роума пожала плечами.
– Если вы хотите сказать, что он слишком хорошо себя контролирует, то я с вами соглашусь. Было бы интересно взглянуть, что случится, если когда-нибудь он этот контроль потеряет.
Кларисса повернулась и обратилась к ним повелительным самодовольным тоном:
– Вы трое, пойдемте. Эмброуз хочет закрыть склеп. А я хочу обедать.
Глава двадцатая
Контраст между нагретой солнцем террасой, где обед вновь подали на накрытом льняной скатертью столе, и темным зловонным Дьявольским котлом был разителен, и Корделия словно потеряла ориентацию в пространстве. Этот короткий спуск в адскую пропасть прошлого словно произошел в другом месте и в другое время.
А при виде искрящегося моря, на котором колыхались рыбацкие суденышки, пытавшиеся поймать попутный ветер, легко было представить, будто ничего этого и не было, будто вымерший от чумы двор де Корси, агония Карла Блайта, умиравшего долгой мучительной смертью, лишь обрывки кошмара и реальности в этом не больше, чем в страшных комиксах.
Еда была легкой – салат из водяного кресса и авокадо, за которым последовало суфле из лосося. Вероятно, такие блюда должны были способствовать хорошему пищеварению у особо раздражительных лиц.
Но даже если и так, ни один из них не ел с аппетитом или явным удовольствием. Корделия взяла бокал рислинга и заставила себя проглотить лосося, скорее зная, чем чувствуя, насколько он вкусен. Мимолетная эйфория Клариссы сменилась молчаливой озабоченностью, которую никто не решался нарушить. Роума устроилась на ступеньке в конце террасы, поставив ничуть не интересующую ее тарелку на колени, и с тоской вперила взгляд в море.
