На другую, лучшую. Или просто другую… Я знаю, о чем говорю, поверь. Я это видела. Так менял своих жен Вадим. И папа был такой же… И ты – ты такой же.
Она помолчала, ожидая реакции. Но Максим не обернулся.
– Мы, пожалуй, все такие, – добавила Соня. – Многие, по крайней мере. Но Пьер – не такой. Он меня любит по-другому, он любит меня, как любят родных, как любят мать, сестру, дочь… Ты меня понимаешь, правда ведь?
Соня снова несколько мгновений посозерцала безответную спину.
– Я у него одна. Одна и навсегда. Без всякой возможности, даже подсознательной, меня сменить! Как родственницу.
Никто же, в самом деле, не станет присматриваться к другим женщинам с мыслью: мне моя мать надоела, сменю-ка я ее! Или: моя дочь плохо учится в школе, найду-ка я себе другую… Нет, такая мысль никому не придет в голову. Родственников не меняют. К ним приспосабливаются, приноравливаются, прощают им недостатки… А вот жену или мужа – пожалуйста, сменить не проблема. Не стоит и напрягаться, делать усилия, чтобы сохранить любовь… С этой перспективой и женятся.
И если не разводятся позже, то только из-за страха делить детей и в особенности имущество…
Зависла пауза, но Максиму было страшно повернуться. Это был конец, совершенно очевидно – конец; но все еще не хотелось, чтобы она ушла, все еще не хотелось, чтобы затих звук ее голоса… То, что она сказала ему, было правдой, но… Но он, Максим, был больше, глубже того, что увидела и поняла в нем Соня. И Соня была глубже, больше того, что успел разглядеть в ней Максим.
И это откровение делало ее еще более притягательной, еще более мучительной… Недоступной. Безнадежной. Между ними стоял Пьер. Хотя нет, не только он. Сама ситуация, разность стран, характеров, судеб разделяла их… – какая разница в конечном итоге что! Суть в том, что не быть им вместе. Ни любовниками, ни супругами…
– Конечно, в такой любви не хватает романтизма, – продолжала Соня, – не хватает пряности, поэтому, наверное, меня так тянет к тебе… Как все легко объясняется, и как трудно все это прожить!.
.
Он заметил, что стекло покрылось испариной от его дыхания, и протер его рукавом. И, словно вспугнутое его движением, внизу что-то отпрыгнуло в тень на противоположной стороне улицы. В глубокой черной тени надвинувшейся ночи нельзя было ничего разглядеть, но Максим подумал: Пьер.
Ему вдруг стало смешно. Пьер здесь, под окнами, он был почти уверен в этом. Следит за своей женой. Ревнует. Не доверяет. В то время как она поет ему дифирамбы… Максим улыбнулся.
