– Как справедливо заметил Вадим, вести машину в женской одежде и даже пройтись от машины до дверей квартиры – дело не такое уж хитрое. Это не на сцене играть. Кроме того, существует еще вероятность, что он мог нанять кого-то… Поверь, мне тоже не хотелось бы думать, что твой муж… – Максим изо всех сил постарался произнести эти слова не слишком фальшиво, – …твой муж способен на подобное… Я понимаю, это неприятно, это даже ужасно допустить такую мысль… (Вот, опять я начал сюсюкать!) Но, к сожалению, правда не зависит от того, хочется нам ее допустить или нет, – закончил он суше.
– В конце концов, не один Пьер коллекционирует антиквариат. – Соня немножко успокоилась и теперь вытирала глаза с черными обводами туши бумажным платком. – Есть и другие! Вспомни, еще год назад пытались столик украсть!
– И тогда это тоже мог быть Пьер, – с сожалением ответил Максим. – У других коллекционеров для кражи было меньше мотивов.
– Это почему еще?
– Похоже на то, что попытка кражи связана с моим появлением: туманная вероятность, что столик уедет в Россию, стала весьма реальной угрозой.
Однако же в среде коллекционеров об этом не знали. Зато Пьер знал, и именно это могло его подвигнуть на кражу – пока твое наследство не ушло в Россию. Он мог нанять кого-то и на кражу тоже…
Соня смотрела на него внимательно и сосредоточенно, что-то обдумывая.
– Хорошо, – сказала она решительным тоном, – я не буду плакать, не волнуйся, просто у меня уже нервы не выдерживают… – И глаза ее снова покраснели. – Поговорим спокойно, – хлюпнула она носом.
– Я вот что хочу тебя спросить: нас с тобой разыграл по телефону убийца?
– Судя по всему – да. Только у него был интерес выиграть время при помощи этого розыгрыша.
– Значит, по-твоему, это мог быть Пьер?
– Теоретически…
– Вот, – торжествующе сказала Соня, – ты сам теперь видишь, что это не мог быть он! В нем нет ничего актерского, он просто не способен кого-то разыгрывать, подделывать голоса, тем более женские! К тому же, – она выдержала многозначительную паузу, – я бы его узнала!
Максим сочувственно посмотрел на нее.
Ей так не хотелось верить в то, что ее муж мог оказаться преступником… Любила она его или нет, но она не могла допустить мысль, которая разрушала ее покой, ее тщательно выстроенный и забаррикадированный, уютный и беспечный мирок… Максим понимал это, хотя и не то чтобы осуждал, но с трудом принимал, что ли… Однако же он больше не злился на нее. Он был полон жалости и нежности и, может быть, любви…
Может быть, любви.
