Еще полистал фотографии, и сунул мне под нос телефон:
— Это мои родители, мама и папа.
Ничего не понимая, я изумленно смотрела на фотографию. На ней, одетая в потрясающе красивое вечернее платье, счастливо улыбалась моя начальница Анна Сергеевна. Ее обнимал мужчина в смокинге. Копия Макса, только намного старше.
Высокий и крепкий. С волосами цвета перца с солью. С морщинками в уголках глаз и на лбу, но все равно, очень красивый.
— Лет через тридцать ты будешь выглядеть также потрясающе, как сейчас твой отец, — прошептала я, и провела пальцем по экрану.
Фотография свернулась, экран погас, а я сидела, боясь поднять глаза на Макса.
— У вас с Анной разные фамилии…
— В конце девяностых мои родители официально развелись, и мама взяла девичью фамилию. Им нужно было разделить бизнес и создать видимость разных владельцев. Тогда что-то мутное творилось в экономике, и они так подстраховались.
А потом просто забыли пожениться обратно, им и так хорошо вместе, без штампа.
— Но… та женщина, что приходила ко мне… Зачем она назвалась твоей мамой?
Неожиданно Макс подхватил меня на руки, и усадил себе на колени.
Поймал за подбородок и потянул мое лицо к себе.
Передо мной его глаза, вспыхнувшие шальным изумрудным светом.
— Ладушка, ты мне веришь, наконец? — спросил хрипло.
Ответить я не успела, потому что наши губы оказались совсем близко.
Горячее дыхание обожгло мой рот и в следующий миг Макс запечатал его поцелуем. Жадный язык проскользнул внутрь, заставляя меня застонать.
Мы целовались, как безумные, восполняя целых два года друг без друга. Так много времени без наших сводивших с ума объятий. Без моего прерывистого, частого дыхания. Без его нетерпеливых рук, мгновенно оказавшихся под моим халатом.
Еще миг, и моя одежда лежала на полу, а я повисла на шее Макса, шепча между ударами бьющегося в горле сердца:
— Кровать… там…
Макс что-то захрипел в ответ и не прекращая поцелуя понес меня по коридору.
Сшибая косяки плечами, ввалился в мою комнату, в два шага донес до кровати и с хриплым стоном рухнул на нее, подминая меня под свое большое тело.
— Ладушка, красавица моя, — нетерпеливые руки гладили, кажется, всю меня одновременно. Бедра, спину, руки… Плечи, ребра…
Прохрипел: — Похудела, — и перебрался на грудь. Сжал так, что я громко ахнула и закатила глаза от удовольствия.
Губы приходят на смену рукам. Ласкают, творя со мной что-то безумное. Доводят почти до исступления.
