Откашливаюсь и задаю вопрос, который мучал меня всю ночь:
— Тина…Скажи…Тогда, шесть лет назад, тебя обидели?"
"Вскидывает голову. Впивается взглядом так, что кожу начинает покалывать. Грудь ходуном ходит от частого дыхания. Цепляет пальцы в замок. Закусывает губу. Волнуется девочка. Значит, я попал в точку.
— С чего ты взял? — пытается казаться равнодушной, но ее актерская игра трещит по швам. Голос звенит, срывается, натягивая мои нервы до предела.
Сглатываю. С трудом держу себя в руках. Хочется хорошенько встряхнуть эту девушку, вытянуть из нее всю правду.
Но это же Тина. Она не стала бы хорошим юристом, если бы не умела держать язык за зубами.
— Тебе сегодня приснился кошмар. Ты кричала во сне, — сглатываю. Каждое слово режет, причиняя почти физическую боль. Страшно представить, через что ей пришлось пройти в одиночку. — «Нет, не трогайте! Уберите от меня руки! Не делайте этого…». Кто это сделал, Тина? Почему ты мне не сказала? Испугалась? Что не приму? Что?! Почему сбежала?!
Под конец не выдерживаю и повышаю голос.
Вскакиваю со своего места. Зарываюсь пальцами в волосы, отхожу к окну.
Тина напряжена до предела. Натянута как струна. Руки мелко подрагивают. Губы искусаны в кровь. Смотрит строго перед собой, низко опустив голову и спрятав лицо за волосами.
Но несмотря на нервное состояние она не сдается.
— Я не хочу сейчас об этом, Паша, — наконец выдает максимально отстраненно. На меня не смотрит, только строго вперед. Как будто заранее заготовленную речь говорит. — Ни сейчас, ни когда — либо еще.
Мне просто приснился кошмар, о чем он был, я не помню.
От бессилия шарашу кулаком в стену, сбивая костяшки в кровь. Но боли не чувствую. Занееболит сильнее.
Глава 18
Паша
— Паша! — не замечаю, как Тина оказывается рядом. Осторожно обхватывает тонкими пальчиками мою ладонь, разворачивает к себе. Ахает, кровь от лица мгновенно отливает. — Ну, зачем ты так?
Я бы сказал.
Сказал, как за нее душа болит. Как чувствую, что случилось страшное. Непоправимое. Ну, не могла моя Тина исчезнуть просто так! Не могла! Не в ее это характере.
Да и ее чувства ко мне были настоящие. Искренние.
Но сказать правду — значит, надавить на нее. А это прямой путь к тому, что моя девочка закроется. Уйдет в себя, и мы снова вернемся на исходную. Или того хуже — снова сбежит на несколько лет.
Поэтому сцепляю зубы и молчу.
Тина мои действия воспринимает по-своему.
— Надо обработать, — тянет меня за руку к столу.
Усаживает и начинает суетиться.
