– А что… с пекарней? – спрашиваю я, пытаясь поймать мысль, которая назойливой мухой крутится в голове.
– Да что с ней будет? Закрыта, конечно. А жаль: уж очень я любил сдобные булочки Фриды… – мечтательно говорит мужичок, а я чуть не прыскаю от того, как двусмысленно это звучит.
Фу такой быть. Просто бабка, просто булочки. Но, наверное, очень вкусные.
В животе урчит, и этот звук отдается неприятным спазмом, напоминающим, что я все же очень давно не ела. Словно в ответ на этот звук слышится тихое “мяу” от котенка, а Дэйрон начинает возиться.
Наверняка уже тоже и есть хочет, да и перепеленать его не мешало бы.
Ох…
– Тпру! – мужик дергает поводья, и телега останавливается. – Ну вот мы и приехали.
Мы оказываемся у двухэтажного здания с выступающим вторым этажом. На первом – дверь и два окна по обе стороны от нее. Над входом, похоже, раньше была вывеска, но все, что от нее сейчас осталось – это кольца, на которых она держалась.
Стены покрыты пятнами плесени от постоянной сырости, окна мутные, давно не мытые, а медная ручка на деревянной, потемневшей от времени, дубовой двери вся покрыта зеленью.
Как памятники в наших городах.
Я слезаю с телеги, не забыв захватить с собой сумку, а возница машет рукой куда-то дальше по улочке.
– Если что, я там, недалече. Спросишь дядю Михаса, покажут, – говорит он. – И не стесняйся: одной с ребятенком-то… ох. Я-то уж знаю, дочь у меня… Эх…
Он машет рукой и пускает лошадь дальше. А я остаюсь перед пекарней, не зная, что мне теперь делать.
Может, и к лучшему, что Фриды нет больше? Наверное, для нее было бы ударом узнать, что Лети умерла…
А вот мне бы где-нибудь надо найти ночлег. Хотя бы, может, за работу какую-нибудь.
Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-то подходящего. Чуть дальше от пекарни находится маленькая бочарная мастерская, откуда доносится характерный стук молотков и запах свежего дерева. Перед входом в мастерскую всегда стоят готовые бочки.
Напротив, судя по вывеске, живет сапожник.
Рядом что-то похожее на лавку старьевщика, а, может, ломбард? Жаль, мне даже заложить сейчас нечего, кроме души. Но ее я точно никому не отдам.
По оживленной улице разносится аромат свежей стружки и чьего-то немного подгоревшего обеда. Опять я о еде… Да и Дэйрон начинает все настойчивее о себе напоминать. Приходится одной рукой чуть крепче его прижать, чтобы не вылез из перевязи.
– Ох, Всеблагой! Да не уж-то! – слышится возглас из окна соседнего дома.
