Обращаясь к часам, он равнодушно произнес:
– Я еще не слышал никакого предложения.
Алексей усмехнулся.
– По-моему, оно и так понятно. Вы отдаете мне письма великой княжны и покидаете Ниццу. Взамен я согласен уплатить вам разумную сумму денег.
– Наконец-то, – с явным облегчением промолвил Эльстон. – Дорогой мой, с этого и надо было начать!
Этот переход от светской любезности к неприкрытому цинизму оказался настолько неожиданным, что даже видавший виды Каверин растерялся.
– Не понимаю, – проговорил он, стиснув зубы.
– Да бросьте, – махнул рукой Эльстон. – Вы все прекрасно понимаете. Когда вы в тот вечер накинулись на меня, как бешеный, я сразу же понял, кто вас подослал и зачем. Могли бы и не утруждать себя, честное слово. Мы бы с вами прекрасно договорились и без драматических сцен.
– Так вы согласны? – спросил Алексей мрачно. Ему стало не по себе от мысли, что старый, прожженный циник Видок в который раз оказался прав.
Эльстон равнодушно пожал плечами.
– А почему бы и нет? Сколько ваше правительство готово мне предложить?
Алексей заколебался.
Он уже успел отправить письмо в Париж, русскому послу барону М., и запросил у него содействия. Разумеется, всей правды Каверин в письме не сказал, а лишь намекнул, что Эльстон оказался подготовлен к его появлению и поэтому он, Каверин, очутился в таком плачевном положении. Далее молодой человек повторил предложение Видока: откупиться от Эльстона деньгами. В ответном письме барон М. одобрил его действия и дал совершенно конкретные указания относительно суммы, но Алексею не хотелось называть ее сразу.
– Тысячу луидоров, – наконец промолвил он.
Эльстон в изумлении поглядел на него, затем откинулся на спинку кресла и беззастенчиво расхохотался.
– Тысячу луидоров – за великую княжну? Право же, сударь, вы недооцениваете своих аристократов. – Тон его изменился, лицо стало жестким. – Десять тысяч.
– Сколько? – изумился в свой черед Каверин.
– Десять тысяч – за письма, и еще десять – за то, чтобы я оставил ее, – деловитым тоном перечислил Эльстон.
– Итого двадцать. По рукам?
От такой наглости у Алексея захватило дух.
– Я могу дать вам четыре тысячи за все, и это мое последнее слово.
– Боже мой, – патетически воскликнул Эльстон, – так дешево ценить племянницу русского императора! А еще говорят, что русские – щедрые люди! Положительно, я не узнаю вас… Но меньше чем за восемнадцать тысяч мне сердце не велит от нее отступиться.
– Пять тысяч, – упрямо сказал Каверин. Желваки на его скулах ходили ходуном.
