– Простите, – перебил он фрейлину, которая собиралась и дальше толковать ему про безутешного Вильгельма-Людвига. – Что вы сказали? Что произошло с Адини… с Александрой Михайловной?
– Ее похитили! – пролепетала Голикова. – Кучера ранили, горничную оглушили, а ее высочество украли! Это ужасно, ужасно, ужасно!
– Кто ее похитил? – очень тихо спросил Алексей.
Варвара Федотовна смутилась.
– Сегодня мы получили от них письмо. Оно… В нем упоминаетесь вы.
– Давайте письмо сюда, – велел Алексей, протягивая руку.
Он начал понимать, что именно происходит.
– Мы подумали, что это какая-то шутка, – бормотала Голикова, роясь в своем объемистом корсаже, – но там была еще записка от княжны.
– Письмо! – рявкнул Алексей. Бедная Варвара Федотовна заметалась.
– Да-да, сейчас… Вот оно.
Алексей вырвал у нее грязный бумажный конверт, дернул щекой и извлек из него два листка бумаги. Первое послание было совсем коротким.
""Если господин Каверин еще желает увидеть свою принцессу грез в живых, он может обменять ее на другую принцессу грез, которая ему не принадлежит.
В случае отказа его принцесса вернется к нему по частям».
Вторая записка, написанная нервным ломаным почерком по-французски, была от княжны.
""Варвара Федотовна, меня похитили. Они требуют, чтобы я писала вам совсем кратко. Пусть господин Каверин возьмет камень (он знает, какой) и в половине пятого, вечером, 27-го числа станет на Новом мосту. Это вопрос жизни и смерти. Не мешкайте. Ваша Александра».
– Черт подери! – вырвалось у Алексея, когда он прочитал последнее письмо.
Варвара Федотовна с выражением мольбы на уродливом лице повисла на его локте, и он даже не сделал попытки высвободиться.
– Сударь, скажите, вы ведь спасете ее? Вы ведь не дадите ей погибнуть?
– Вы прибыли в карете? – вместо ответа спросил Алексей.
Варвара Федотовна растерянно моргнула.
– Да, а что?
– Тогда едем к Видоку, немедленно!
* * *Мсье Видок сидел за столом и, скалясь, как довольный крокодил, рассматривал в лупу «Принцессу грез», поворачивая камень во все стороны.
При этом мсье Видок мурлыкал себе под нос какую-то душераздирающую мелодию, в которой ценители оперы не без труда признали бы модную тогда ариетку. Но мсье Видок даже не подозревал, до чего безбожно он фальшивит. Его душа пела, и по сравнению с этим пением все райские мелодии земли были всего лишь жалкой какофонией.
Неожиданно мсье Видок насторожился и прекратил мурлыкать.
