Мы с ним никогда друзьями особо не были, и я насторожился: чего это ему от меня понадобилось? Ну, поговорили мы, а потом он вдруг спрашивает:
– Люсьен, говорит, это правда, что ты вернул свой камень на место? Я тут разное слышал, но у меня в голове не укладывалось, что даже такой простофиля, как ты, мог так глупо поступить.
Ну, я малость обиделся, но все-таки разъяснил ему, в чем дело. Что камень принес мне одни несчастья и я решил, что мне им точно не владеть. А Симон сидит, усмехается эдак в усы да знай твердит себе одно и то же – простофиля ты, мол, Люсьен! А вот я бы ни за что свой камень никому не отдал.
Никому и никогда!
– Ну, это ты только так говоришь, – возразил я.
Он эдак тяжело усмехнулся, пододвинулся ко мне и разжал ладонь. И тут я увидел у него в руке зеленый камень. Жуть, до чего красивый! Но Симон не дал мне даже им полюбоваться, и камень исчез, словно его и не было. Что и говорить, ловкий он был, Симон!
– Вот, – говорит он, – как я храню свое добро. А ты, Люсьен, как есть простофиля!
И так мне сделалось неприятно от его слов, что я решил ему доказать, что никакой я не простофиля и зря он так обо мне думает.
Украду-ка, я, думаю, у тебя твою «Принцессу грез» да посмотрю, как ты запоешь! Только вот где он ее может прятать? В рукаве? В кармане? Больно глупо и на Симона совсем не похоже. И тут я заметил, что у него на руке такие четки были, причем он с ними ни на минуту не расставался. Все перебирал их, как заправский монах, – да он и в самом деле какое-то время был монахом.
Поглядел я на эти четки и вдруг вспомнил, как Симон мне под хмельком как-то раз проболтался, что, мол, если надо спрятать куда-то деньги или не очень большую вещь, то лучшего места, чем четки, не найти. Его монахи в монастыре этому обучили, а он и запомнил. Эге, думаю, а не прячет ли он там «Принцессу грез»?
В общем, когда он вышел из «Бешеного кролика», я тихонько выскользнул и пошел вслед за ним. Проводил его до самого дома, узнал, где он живет, а мне это было очень на руку.
Пришел я домой, начал готовиться, инструмент там подбирать всякий, а потом понял, что ничего у меня не выйдет. Если я украду бриллиант, Симон поймет, чьих это рук дело, и тогда мне не жить. А убить Симона у меня духу не хватит, потому что я не мокрушник и сроду ни на кого руки не поднял. Тогда я и решил подменить бриллиант, чтобы Симон ни о чем не догадался. Я знал, что он не ювелир и никогда не сумеет отличить настоящий камень от хорошей подделки.
