Человек, с которым была поровну поделена молодость. Человек, ей для испытаний ниспосланный – ну и куда она от него денется теперь, и что им всем надо, этим Маринам и Ларисам. Иногда она ловила себя на мысли, что ведь не любовь ее терзает, а обида. И страх. Ад, к которому она привыкла, не кажется безнадежным, если его можно поделить с кем-то поровну.
А при мысли, что у мужа может быть другая, отдельная от нее, жизнь, безмятежная, с вечерними сериалами под вино, с поездками на тайские пляжи и смехом ни о чем – при этой мысли ей становилось страшно до дурноты.
Не вынесет она одна, сломается. А он ускользает, давно ускользает, как вода из пригоршни – сам ни за что не признается, но она же чувствует.
– Они сказали, что у нас будут неприятности. Тебе за детей не страшно?
– Да какие неприятности они могут устроить, – поморщился Максим. – Тот, кто способен на поступок, языком не треплет.
– Дом, например, подожгут. В деревне это называется – «красного петуха пустить».
– Рада, что ты хочешь от меня?
– Скажи ей, чтобы она ушла.
Она как-то жила с ними все эти годы. Я вообще не уверена, что она правду говорит.
– На ее руках были веревки.
– Я хочу, чтобы она ушла. Максим, я не шучу. Либо пусть убирается, либо я заберу детей, и мы переедем в город.
Когда-то давным-давноПоследний раз, думала Марфа. Это будет самый последний раз. Дальше – свобода. От этого леденеющего к ночи леса, от тягости чужого безумия, от любопытных соседских глаз. «Куда это, Степановна, дочка ваша опять ночью шла?» – спрашивали мать Марфы, но та лишь слабо плечами пожимала.
Ночной лес давно стал ей привычным. Сначала не по себе было – звуки какие-то, шорохи; бывает, сова низко над головой пролетит, расправив крапчатые крылья. Иногда кажется, кто-то идет за тобой, останавливаешься, слышишь приближающиеся шаги и даже, кажется, дыхание чувствуешь шеей – чужое, прохладное, илом пахнущее. И сердце вниз ухнет коршуном, обернешься на пятках – никого сзади. Померещилось. Темнеет в лесу быстро – как будто бы в стакан черное молоко льют.
Идешь через поле – ноги туман обнимает, как прозрачное платье. А потом словно границу переходишь, за которой совсем другой мир.
Бояться она быстро перестала. Почувствовала себя своей. Тем более, вглубь никогда не ходила. С детства мать ей говорила – не углубляйся в тот лес, а лучше вообще не ступай туда. Даже грибники не ходят, даже охотники. О болоте лесном легенды слагают – на многие километры оно растянулось, силки расставило.
