Открыто захожу через калитку во двор, поднимаюсь на крыльцо, стучу в дверь.
– И что дальше? – кисло поинтересовался Степанцев, переключая мобильник на громкую связь, чтобы дать Белоброву возможность услышать всю эту ахинею собственными ушами.
– А дальше скажу, допустим, что в доме музыка играет слишком громко. Жена, мол, не может уснуть, жалуется.
– Какая жена? – спросил Степанцев с подковыркой.
– Больная, – ответил оперативный работник, совсем заскучавший на наблюдательном посту.
– На стук молочница выйдет. Она всех соседей в лицо знает.
Ничего умнее не придумал?
– Придумал. Шумнуть во дворе надо. Барвин в окно высунется, а мы его из снайперской винтовки снимем.
– Был приказ ликвидировать человека или все-таки арестовать его? – осведомился Степанцев. – И куда мы потом денем его труп с винтовочной пулей в башке? Не знаешь? Тогда не возникай, а делай, что старшие говорят.
Отключив телефон, он взглянул на Белоброва, ища у того сочувствия:
– Нет, ну ты слыхал? Как дети малые, честное слово. Не взвод оперативников, а пионеры.
– Бойскауты, – поправил Белобров. – Пионеров повывели.
Это прозвучало так, как если бы речь шла о тараканах или колорадских жуках. Усмехаясь, Степанцев посмотрел на часы. Без четверти два. Солнце висит в небе, как приклеенное, и кажется, вечер никогда не наступит.
– Хорошо, что в тени стоим, – сказал майор, обмахиваясь сложенной дорожной картой. – Плохо, что долго. Скорей бы этот прапорщик натрахался до посинения. Чтоб захотелось ему удрать от своей доярки.
– Хорошо бы, – согласился Белобров.
– Давай-ка поднимем боевой дух. – Степанцев вытащил из-под сиденья плоскую фляжку и поболтал ею возле уха. – По глоточку. У меня всегда с собой запас имеется.
Он отвинтил колпачок и, приложившись к горлышку, сделал большой глоток кубинского рома. Белобров, следивший за командиром завистливым взглядом, принял фляжку и, запрокинув голову, влил спиртное в глотку, словно в бездонную воронку, и зажмурился от удовольствия. Через минуту оба были румяные, как мальчишки, явившиеся с мороза.
– Может, еще по глоточку? – предложил осмелевший Белобров.
Степанцев смерил его осуждающим взглядом. Наверное, так он мог бы посмотреть на последнего труса или дезертира, задумавшего сбежать с передовой во время решающего боя. Хотя в боях Степанцев участия не принимал. В кругу близких он любил называть себя рыцарем плаща и шпаги или бойцом невидимого фронта, а на деле являлся заурядным оперативным сотрудником, нюхавшим порох чаще всего в тире управления.
