— Хочешь… и я хочу… пиздец как хочу… Выберемся — я с тебя с живой не слезу… Поняла?
— Нет… нельзя… неправильно… — бормотала я, цепляясь за его плечи и уплывая, нет, со страшной скоростью проваливаясь в ужасную бездну порочного желания. Дрянь я, какая же блудливая дрянь! — Нельзя…
Бормотала, а сама подставлялась под его ласкающий мою шею, плечо, обнажившееся в сползшем вороте свитера, рот. Гнулась, втиралась в него, в его жесткие ладони, грубо шарившие повсюду, тискающие то грудь, то ягодицы, сама вдавливалась животом в выпиравший твердый член.
И внезапно оказалась без всего этого безумия, плюхнувшись задницей на лежанку.
— Тормозим, Сашк. Выбраться сначала… — дыша, как и я, взахлеб, рыкнул Николай, отступив от меня, и зыркнул хищно, что аж сжалась вся от дикой смеси страха и предвкушения. — Потом… заебу.
Он отвернулся, взявшись ковыряться на полках, что вдоль стены, а я сидела, пялясь ошалело в его широченную спину, давясь дыханием и возвращающимся чувством тотального стыда. Да как же так-то? Не я это.
Не я!
Николай вернулся ко мне с ворохом чужой одежды в руках, и на миг я испытала импульс ломануться от него. Сломя голову прочь, куда угодно, только бы от этого мужчины, одним касанием способного уничтожать все то, что я знала о себе как о женщине, о верной, любящей жене. О человеке с четкими принципами и понятиями о порядочности, морали. Нормальности. Он дотрагивался, и я становилась безмозглой нуждающейся грешной плотью. Все исчезало. Жизнь моя обычная, Гошка, боль и унижение от тех отморозков, скорое неизбежное возвращение в реальность, где я должна буду теперь до скончания века жить с осознанием собственного предательства.
— Так, давай-ка посмотрим, во что обрядить тебя, чтобы не замерзла, — Николай бубнил, разворачивая вещи, не глядя на меня. Его дыхание еще не совсем выровнялось, и на скулах горели красные пятна. — Вот, давай сначала в пару слоев нательное на тебя наденем. Свитер сними.
Я послушалась. Все стало плохо. Мы застыли опять. Я — голышом сидящая на лежанке.
Он — на корточках передо мной. Взгляд остекленевший шарит по моему телу. По синякам. По коленкам сбитым. По соскам, съежившимся и торчащим. А меня снова уносит. От боли и дурноты в тягучую трясину вожделения. В животе тянет, поясницу сводит от желания прогнуться, подставиться под этот его взгляд-прикосновение.
— Одевайся, Сашк, — мотнул головой Николай, разгоняя этот наш общий жаркий морок. — Вот ведь штырит…
Я стала натягивать чужие, пахнущие пылью вещи. Чихнула.
