Нет, ну вот же засранка! Она ведь задницей тереться о мой пах начала, да еще и рукой полезла.
— А ну прекрати! — рыкнул на нее и тряхнул. — Поговорим?
Ну и поговорили. Вот теперь и горлопанит от скуки в дороге да Корнилова достает. Ничего, потерпит. Ему тут чуток в пути выходки дурной девки терпеть, а я неделями, без женщины моей, что без воздуха.
* * *— Эй… как там… Владимир, мать твою, Петрович, подъем! — рявкнул надо мной Корнилов. Я залупал глазами, когда только и вырубился и как под кошачий концерт рыжей поганки.
— Дома ты.
Стоит, зенки краснючие, взгляд бешеный, весь какой-то измятый и всклокоченный.
— Все на этом? — прищурился я.
— Все, у меня дальше уже все договорено по ним. А ты давай, теряйся с горизонта.
— Ну ладно, бывайте все! — махнул я парням и девчонкам. Отозвались все, кроме чертовки Лизки. Уснула. Оно и понятно, вот Корнилову всю кровь выпила и обожралась, небось, упырятина рыжая.
— Угу, бывай. Но я тебе эту… еще вспомню, мужик.
Но я его уже не слышал. Подхватил спортивную сумку, вдохнул полной грудью воздух, пропахший весной, и рванул с места бегом, что тот пацан.
— Николай Алексеич! — вылупился на меня Лавров, выскочивший из дома, стоило мне только появиться во дворе. Молодцы. Бдят. Похвалю и премирую. Потом. — Это ж сколько…
— Много, — буркнул я, не останавливаясь. — Потом.
— Что? — не понял парень.
— Хоть что. Все потом.
— А, понятно. Александра Ивановна еще не вставала вроде.
И правильно, что не вставала. Чего вставать, когда сразу опять ложиться.
На Ольшанского я, слава богу, не наткнулся. Хотя это вряд ли меня остановило бы. Не до вежливых расшаркиваний. Мужик он — понять должен.
В Сашкину спальню я влетел не сразу. Встал как вкопанный перед дверью. Одышка с какого-то хера, как у астматика, мотор барабанит и сбоит бешено, и в глазах аж пятнами пошло. Никак старею. Или шалею от предвкушения, что более вероятно.
Шагнул в сумрак комнаты и сразу носом потянул. В башне звон, а горло перехватило. Горел тусклый ночник, постель пустая, даже, видно, не разбирал никто.
Сашка в пушистом розовом халатике, неудобно скрючившись, спит в кресле. Щеку умудрилась примостить на журнальный столик поверх своей же руки. Перед ней раскрытая книжка и телефон. Моя ж ты дурында! Болеть же все будет! Ну разве можно так?!
Пальцы скрючило от желания сгрести ее с этого кресла. Монстрила мой, по ней оголодавший вкрай, попер наружу. Он же у меня без нее все это время хер знает как тянул на одном вдохе.
