– Эй! Это мое! – возмущенно вскрикиваю я.
– Не ты придумала терновые ветки, – хмыкает он, отворачиваясь назад к плите.
– И что?! Теперь у нас как будто парные татухи!
– Чего ты распенилась-то опять? Ты ведь сама сделала татуировку, посвященную мне.
– Там не написано – «Марк, я вся твоя»!
– Но я ведь знаю, что это подразумевается.
– Не смей никому рассказывать!
– О чем?
– О том, что мы ведем себя, как влюбленные подростки! Над нами все ржать будут!
– Это и правда смешно, – отвечает он, явно забавляясь.
– Не волнуйся, умница, я умею хранить секреты.
– И не поспоришь.
Подтягиваю колени к груди, опуская на них тяжелую голову. Марк наливает сливки в сковороду, без проблем находит специи в выдвижном ящике. По кухне разлетается аромат горячего соуса и сушеного базилика. Мое внимание вновь притягивает загадочная надпись на руке Рождественского, в которой он держит пластиковую лопатку. Неторопливо поднимаюсь и подхожу ближе, обнимаю и прижимаюсь щекой к теплому плечу.
– Какие нежности.
– Заткнись.
– Я тоже скучал, Ди. – Он накрывает своей ладонью мою, лежащую на его животе. – Очень сильно.
– Молодец, – отвечаю сквозь улыбку."
"Марк крепче сжимает мои пальцы, а я все рассматриваю запястье его правой руки. Темные узоры, похожие на несуществующие буквы, тайное зашифрованное послание. Важно ли это? Залезать в душу кому-то, пусть и любимому. Требовать от него распахнуть каждую дверь, озвучить каждую мысль. Союз – не всегда полное слияние. Доверие – не всегда абсолютная откровенность.
Что-то должно оставаться только твоим.
Приподнимаюсь на носки, чтобы заглянуть в сковороду, Марк продолжает помешивать уже почти готовую пасту. Вдруг что-то щелкает в голове, и я едва ли не давлюсь воздухом. Рука Марка немного наклонена, и я приглядываюсь внимательнее. Иногда бывает, что ты смотришь на картинку и не видишь ничего необычного, но стоит заметить легкий контур, и ты уже не можешь развидеть нечто новое.
– Ма-а-арк, – зову я с нескрываемым восторгом.
– М-м?
– Ты… лох?
– Что?
– У тебя так на руке написано. «Марк – лох».
Прижимаю пальцы к губам, отступая, и едва сдерживаю дикий хохот, что уже клокочет в груди.
– Там ничего не написано, – хмуро говорит Рождественский, разворачиваясь, и смотрит свое запястье. – Мне эту ерунду друг набил. По пьяни. Это была первая его татуировка.
– Нет, написано. – Перехватываю его руку и обвожу пальцами не четкие линии, а просветы, скрытые кривыми тенями.
