Низ живота тяжелеет, наливаясь свинцом, а соски ноют от соприкосновения с мужским телом."
"Мы впервые так близко друг к другу и так откровенно прижаты. Без единого сантиметра зазора. Чувствуя то, что, возможно, не стоило бы. И думая вовсе не о том, о чем нужно.
— Мир…
Теплая ладонь смыкается на моей шее. Глубокое дыхание греет кожу лица. Я заторможенно облизываю пересохшие губы, шокированная происходящим. Хочу отвести взгляд и увернуться, но пальцы сжимаются и сильнее фиксируют, перекрывая долю кислорода и вызывая новые приливы паники.
— Пожалуйста, хватит…
Ратмир вжимается в меня бёдрами, парализуя своими действиями и пресекая любые попытки на сопротивление.
Я думаю о том, что моргну, и видение растворится, но этого не происходит. Всё в реальности. Наяву.
Терпкий запах парфюма окутывает с головы и до ног, щекочет ноздри и раскачивает и без того нестабильное состояние.
Меня знобит. Зуб на зуб не попадает. Сколько раз я представляла подобную ситуацию, но во снах?
Наверное, сотни.
Правда, там я точно знала, как себя вести, и активно отвечала на любые движения, а сейчас пугливо втискиваюсь в мрамор, словно статуя с безвольно опущенными вдоль туловища.
Ратмир наклоняется ниже. Прижимается ртом к скуле и шумно выдыхает. Нужно поинтересоваться, что он делает, но вместо этого я зажмуриваюсь и добровольно размыкаю губы.
Пульс беспрерывно колотится. Колени подгибаются, а в уши врезается собственный протяжный стон, который мне не под силу сдержать.
Боже...
С плеча в очередной раз слетает лямка.
Надо бы поправить и опомниться, но я замираю и чувствую сорвавшееся дыхание на своих губах, которое рассыпается по коже мелкими мурашками.
Лямка майки едет ниже, но уже с посторонней помощью, оголяя верх и заставляя скукожиться соски.
— Мир… Не надо…
Я охаю, когда крупная ладонь накрывает грудь и взвешивает полушарие. Получаю непривычно грубую ласку. Мысленно требую большего.
Жестами.
Стремительным жаром между ног.
И приглушенными искренними стонами.
Ратмир умело обводит большим пальцем сосок по часовой стрелке.
Мажет губами по щеке и губам, отчего дрожь усиливается в сто раз.
Я не знаю, чего жду, но мозг превращаются в желе, а жесткие прикосновения делают неожиданно приятно и хорошо.
Авдеев хмыкает. Бодает лбом мой лоб. Вдруг размыкает руку на шее, а другой — прекращает трогать чувствительную грудь.
И, конечно же, не целует.
— Паршивая наследственность… — произносит с презрением.
Морок спадает молниеносно.
