Что-то изобрел, разработал, из-за того и сыр-бор. Его придумка дорого стоит. Кунце был нужен нашему командованию живым, вместе со своими чертежами. Но он убит. То, что при нем находилось, не является проектом некоего чудо-оружия, способного переломить ход войны. Над этими вещами работают большие коллективы, и секреты хранятся в разных головах, а не в одной. В случае с Кунце мы столкнулись с чем-то иным, сугубо индивидуальным, но все же имеющим огромное значение. Это не может не интриговать».
– Арестанты не раскололись? – спросил Поляков. – Они отказываются сотрудничать с нами?
– Молчат.
– Вы странно на меня смотрите, Вадим Алексеевич, – заявил Поляков. – Как на преступника, право слово. Я догадался, о чем вы думаете. Ваш подчиненный Кустовой тоже так смотрит. Но ему хватает такта отводить глаза. Вы узнали о моих неприятностях шестилетней давности, не так ли?
– Признаюсь, да.
– По-вашему, это редкость? – Скулы майора побелели.
– Моей вины в случившемся нет, и органы это ясно дали понять, освободили меня и восстановили во всех правах. Не было состава преступления в моих действиях, понимаете? Приключилась досадная ошибка.
– Не расскажете, Евгений Борисович?
– Ладно, расскажу. – Майор снова вынул пачку, закурил.
Костяшки пальцев у него непроизвольно подергивались. Воспоминания были не из сладких."
"– Командовал я ротой разведки на Дальнем Востоке. Бои на Халхин-Голе уже отгремели, однако обстановка оставалась сложной, японцы шалили, постоянно нарушали границу, вели обстрелы.
После ареста Блюхера особые отделы усилили работу в частях и подразделениях. Не знаю, в курсе ли вы, но представителей комсостава брали через одного. Приезжали ночью, сажали в воронок и увозили. Постоянные допросы, физическое и психологическое давление, угрозы, что репрессируют семью, если не признаешься. Эх, депрессия-репрессия. – Поляков невесело усмехнулся.
– В общем, чудовищная ошибка произошла. Имелась у меня семья, проживала в Хабаровске, а я постоянно находился на границе, той самой, где «тучи ходят хмуро». Забрали, в общем, меня. Как сейчас помню этого невозмутимого товарища, проводившего допрос. Это был следователь управления госбезопасности товарищ Журкин. Когда меня били, он оставался невозмутимым. Все бумажки подсовывал. Подпиши, мол. А в них дичь несусветная.
