Рысь уже вернулась на стену, за креслом никто не хрипит, а его руки легко касаются прозрачного купола, которым накрылась Софья, она шевелится, дышит тяжело, глаза её закрыты. Я смотрю, смотрю…
— Да что… чёрт возьми… со мной происходит? — наконец-то удалось мне прохрипеть.
Шевелюсь — уже могу. Меня ничто не держит, но сил, чтобы встать, не хватает. Приподнимаюсь, тут же падаю обратно.
— Не шевелитесь, Ольга Дмитриевна, — человеческий голос, знакомый голос.
Соколовский, это маг Соколовский. Михаил… Севостьянович.
Наш сосед. Который вчера тушил пожар… всем собой. И теперь пришёл… делать что?
— Что… вы тут делаете?
— Спасаю вас от них и от себя самой, а всех прочих — от вас, — о, он ещё усмехается.
— Зачем… от меня?
— Затем, дорогая Ольга Дмитриевна, что бабушка ваша была совершенно права, — он даже слегка поклонился. — Но прошу вас, не двигайтесь. Мне отрадно видеть, что вы не потерялись в тенях, не рассыпались на куски и вообще сохранили в итоге человеческий облик, но я думаю, что сил у вас сейчас немного.
Это верно, немного. Ещё и мутит, головой лучше не шевелить. Значит, и не будем.
Он же стянул с Софьи её защиту — будто она платком каким накрылась, он пальцами его подцепил и смял.
— Вы понимаете, что вам придётся говорить, госпожа Серебрякова?
— Уйдите, дайте мне умереть, — проговорила она с такой ненавистью, какой я в ней и не подозревала.
— Умереть — это неизбежно, — согласился Соколовский. — Но сначала вам придётся объяснить, что вы здесь устроили.
— Уж не полагаете ли вы, что я стану вам что-либо объяснять? — спросила она. — И не подумаю."
"Она распрямилась, села, как всегда сидела в этом кресле — с прямой спиной и высоко поднятой головой. А потом сняла с шеи какую-то штуку, в ней тлел злой зелёный огонёк — очень похожий на тот свет, который струился от её рук, который пришёл ко мне… и потом всё случилось. Сейчас же тот огонёк вспыхнул… и погас. А она улыбнулась… и с этой торжествующей улыбкой обмякла в кресле.
И я увидела — ясно увидела — как утекла из неё жизнь.
— Нет, не убежите, почтенная госпожа Серебрякова, даже и не пытайтесь.
Соколовский тоже улыбнулся, с ладоней его полилось всё равно что чистое серебро — оно обволакивало фигуру Софьи, и та тоже серебрилась — но только сначала, а потом серебро померкло и перестало сверкать, но наоборот — будто поглощало свет. Вторым действием он проделал то же самое с лежащей где-то за мной на полу Антонией.
