А владельцы постоялых дворов укроют и будут кормить в долг столько, сколько нужно.
Следить за этим промыслом в уезде очень трудно. Полицейские силы ограничены, денег на тайное осведомление не дают. Исправник вьется как уж, пытаясь хоть что-то сделать, иначе вылетит с должности. В этих условиях остается лишь одно — договариваться с сильными игроками. То есть с теми же трактирщиками и владельцами постоялых дворов. Те разливают краденый спирт, разбавленный водой, и кормят посетителей битками из падшей скотины. Ну, отравится этой дрянью какой пьяница — тут исправнику и выпадает шанс взять виновного за пищик.
Глядишь, и договорятся они о чем-нибудь. И когда губернатор пришлет очередную грозную телеграмму: разыскать, немедленно представить, а иначе в бараний рог — сядут двое и решат судьбу очередного злодея. Такое случается редко, только когда в столице совершено крупное ограбление или убийство. И раскрыть его по горячим следам не удается, а пинкертоны с Офицерской кивают на уезд. Исправник схватит гайменника у бабы, к которой тот на виду у всех ходит третий год, и сдаст начальству.
Так до пенсии и дотянет…
Ясырев жил в собственном доме на Шишмаревской улице. На жалование исправника такой купить было нельзя. Но Алексей Николаевич никогда не интересовался, где бывший полицейский офицер добыл средства на обзаведение недвижимостью. Хозяин принимал сыщика на дому, а тот всегда приезжал с докторским чемоданчиком, изображая специалиста по гомеопатии. Вот и сейчас он послал на Шишмаревскую курьера с запиской: «Доктор будет в три пополудни».
Тот не принес ответа, что встреча неудобна, значит, можно было приезжать.
— Здравствуйте, Евграф Ильич, — снял канотье сыщик, переступая порог.
— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — ответил хозяин, принимая у гостя чемодан и шляпу.
Прислугу всякий раз к приезду Лыкова он выгонял, поэтому в доме никого не было.
Они уселись на балконе с видом на сад. Ясырев заранее поставил на столик бутылку рябиновой, две серебряных стопки и нарезанную буженину. Сам он относился к тому типу людей, которые лучшей закуской к водке считают луковицу.
Но из уважения к гостю выставил холодное мясо. Луковица, очищенная и разрезанная на четыре части, лежала рядом на ломте черного хлеба.
— Эх, а можно и мне тоже?
— Пахнуть будет, Алексей Николаевич, — предостерег Ясырев. — Это ведь я живу один, некого стесняться.
— Мне теперь, Евграф Ильич, тоже некого. Дети разъехались, а Варвара Александровна умерла еще в прошлом октябре.
— Не знал, извините.
