Она виновата улыбнулась."
"– Говорю же, я не такая, как надо, уродилась. Хоть и на Северах.
– Ну, как надо, никому не известно. А если жарко, можно дверь открыть, проветрить.
Охлаждать баню Варя отказалась: Александр понял, что она не хочет портить ему удовольствие.
«Дурочка!» – сдержав улыбку, подумал он.
Меньше всего он думал сейчас об удовольствиях такого рода: жаркой бане, сытной еде, хорошей выпивке и тому подобном. Все это давно уже заняло в его жизни ровно то место, для которого и было предназначено.
А Варя не занимала в его жизни никакого места. Вся его жизнь каким-то непонятным образом отразилась в ней.
Он вошел первым, налил кипятку в деревянный таз, опустил туда веники. Потом дверь приоткрылась, и Варя тоже проскользнула внутрь.
Вчера он уже видел ее вот так, совсем голую. И хотя вчера все было как-то торопливо, встревоженно, смущенно – с ее стороны было так, – но то первое их соединенье уже запомнилось ему как совершившееся счастье.
И только теперь Александр понял, что ничего еще не совершено.
Не совершено, не завершено, и что главная примета счастья – возможность длиться.
Он бросил веники и шагнул к Варе. Она стояла у порога, наверное, боялась входить в жар. Но когда он подошел к ней вплотную, про жар она забыла.
Варя вскинула руки и положила их Александру на плечи.
– Так высоко, – сказала она. – Высоко, не дотянуться!
И тихо засмеялась.
Он присел на корточки, обнял ее колени. Прижался лбом к ее животу. Губы его вздрагивали – вся она была у его губ.
– Варя… – прерывисто сказал он.
– Ну как тут париться, а?
Она снова засмеялась. От недавнего ее отчаянного волнения не осталось и следа. Она опять была другая, совсем новая, и волновала его по-новому. В первый раз они оба поддавались только порыву, а теперь – медленной ласке.
– Пойдем. – Александр поднялся и легонько подтолкнул Варю к полку. – Попарю тебя немножко. Не бойся, сильно-то не буду.
Волосы ее намокли и темными неровными дорожками лежали на щеках, на груди, на спине. Он то парил ее, то, бросая веник, бродил губами по этим бесконечным дорожкам.
Наверное, ей стало щекотно – она засмеялась, извернулась и спрыгнула с полка на пол.
– Ложись теперь ты, Александр Игнатьевич! – сказала Варя.
Парить она, конечно, не умела: слишком легки и ласковы были удары ее веника. Но в этой легкой ласке Александр чувствовал то же, что и в прекрасных ее глазах, и в разметавшихся мокрых волосах, – то, что во всей в ней чувствовал: счастье, которое способно длиться.
