Приехать-то приехала, но весь день находилась в настороженном напряжении и вздрагивала от всех шорохов, которые обычно так нравились ей в этом доме.
И когда она услышала сначала стук в дверь, а потом тяжелые мужские шаги на лестнице, ее охватил такой ужас, как будто в дом вошло чудовище из страшных детских снов. Их много было в ее детстве, фантомов воображения, и Олег каким-то непонятным образом воплощал в себе связанные с ними страхи.
Но прятаться от него было бы все-таки глупо. Варя вышла из комнаты на втором этаже, где как раз дорисовывала что-то для своих «Арабесок», и остановилась на верхней площадке лестницы.
К чему угодно она была готова. Что бывший супруг привез с собой охранников, которым дано указание скрутить ее и погрузить в машину. Что он снова предъявит к ней сексуальные свои претензии. Что… Да мало ли что могло прийти в его сознание, оскорбленное тем, что он не получает того, что считает принадлежащим себе по праву!
К чему угодно… Но только не к тому, что увидит человека, о котором последние три месяца боялась думать, но не думать не могла, как ни старалась.
Если бы доски пола разверзлись, как земные недра, и существо, отлитое из лавы, явилось бы перед нею, вряд ли это поразило бы Варю так, как поразило ее появление Александра Игнатьевича.
Три месяца она уговаривала себя, что думать о нем не надо. Что встреча с ним была случайной. Что он, конечно, спас ее от жуткого зверя, но для него это значит совсем не то же, что для нее. Что мужчины вообще не придают значения событиям в такой неясной сфере, как сфера чувств, которая только в женском сознании непомерно широка и значима.
Все это она повторяла себе тысячу раз, наверное, не меньше. Потому что тысячу раз, не меньше, он являлся перед ее мысленным взглядом в эти три месяца, и она видела его так ясно, как будто мысленный взгляд был взглядом наяву.
Как он стоял тогда в темным-темном лесу, опустив карабин, и небо сверкало у него над головою всеми красками, которых не придумать человеку, потому что это краски спасения и счастья.
Как набирал воду из бурлящего родника, плескал ее себе в лицо, и отсвет глубокого внутреннего оживления загорался от этого в его глазах.
Как поил ее потом виски и просил, чтобы она непременно выпила до дна, потому что от виски сердцу будет веселей, а этого-то ей как раз и надо после страха, который она пережила. Как будто сам он не пережил страха, стоя в пяти метрах от медведя! Хотя, наверное, не пережил. Не похоже было, чтобы он знал, что это такое, страх.
