Раньше я эту сдобу не жаловала, а сейчас почему-то неожиданно глаза прикрываю от блаженства, опускаю его в варенье, которое добрая женщина с щедростью мне наложила в тарелочку.
Делаю еще один глоток и распахиваю глаза, натолкнувшись на внимательный взгляд блеклых старческих глаз.
— И с каких это пор ты кизиловое варенье полюбила?
— Это оно?!
Спрашиваю удивленно.
— Я старая спутала банки.
Замечаю в руках женщины еще одну баночку, пока я тут вкушала сладость, она видимо поднялась и с новым вареньем вернулась.
— Очень вкусное, совсем другой аромат.
Пожимаю плечами, а женщина щурит глаза и внимательно осматривает мое лицо. Шаркающей походкой приближается к столу, шамкает губами.
— История повторяется. Генетика, или как там принято говорить?
— Не понимаю, — отвечаю, продолжая жевать сладость.
И глазом не веду. Раньше это варенье мне кислым казалось. Не любила его. А сейчас наоборот. Вкус пикантный. Даже сладковатый. Неоднозначный. Не знаю. Мне нравится настолько, что я опять валяю бублик в варенье и откусываю и действительно не тянет зажмурится от кислинки.
Измученный рвотой организм с благодарностью принимает вкусненькое.
— Давно тебя на кисленькое потянуло, а, Алинка?!
Баба Нюра садится напротив и тоже к чаю прикладывается, смотрит на меня как-то излишне внимательно.
— Не знаю…
Отвечаю чуть задумчиво, не тянуло меня никогда на кисленькое. Ну вот сегодня я ем кизиловое варенье, которое раньше в рот не брала.
— Я люблю малиновое, а лучше всего клубничное. Мама его отлично готовит. Все свое, с грядки. Вкуснотища…
— Во-во. Вот и я про то. Алинушка. Ты похорошела. Округлилась. Щечки зарумянились
Баба Нюра улыбается и смотрит на меня лукаво.
— Кто он?
Вот тут я бубликом давлюсь и принимаюсь кашлять отчаянно.
— Тише, девочка, тише…
Приподнимается со стула и за счет того, что стол не большой с легкостью чуть хлопает меня по спину.
Откашливаюсь. Запиваю кусочек, застрявший в горле чаем и протираю слезы с глаз.
Они выступили только потому, что я подавилась!
Да! И никак иначе! Ставров здесь не при чем!
— Ну говори уж, чего ты егоза скрываешь. По глазам кошачьим вижу, что мужчина есть. Хороший видать. Вона, как расцвела. Сама женственность стала.
— Почему мужчина? Может все же парень?
Пытаюсь свести все к шутке, даже выдавливаю нечто на подобии улыбки, но баба Нюра лишь играет седыми бровями.
