Насрулла внес свежую струю в облик мясного ряда: он подвешивал на острые блестящие крючья не только отдельные части барашка, то и тушки целиком, а на каменный прилавок выставлял головы с мутными печальными глазами, которые являются особо ценимым знатоками деликатесом.
– Так у нас, в Махачкале, продают, – охотно пояснял он всем желающим.
– Я недавно переехал. В Танайском районе живу, у меня целая отара. Но за родным краем скучаю. Вот и делаю, как привык...
Головы спросом не пользовались вообще, да и тушки ему в конце концов приходилось разделывать обычным порядком, но все равно каждое торговое утро он оформлял прилавок по образу и подобию Махачкалинского рынка.
Через несколько дней в ряду появился регулярный покупатель, тот самый, которому надо было кормить родственников. Невзрачный мужичонка средних лет с испитым лицом и выцветшими пегими волосами.
Он с удовольствием купил целую тушку и пару голов."
"– Слышь, друг, давай так договоримся, – задушевно обратился он к Насрулле. – Будешь привозить мне две тушки в неделю.
С головами. Прям домой, я тебе адрес дам. Идет?
– Конечно, идет! – расцвел продавец. – Чем здесь стоять, лучше так... И мне хорошо, и тебе!
Пегий дал адрес, который и так был известен людям Севера.
– Раз головы берешь, значит, толк в еде понимаешь, – похвалил нового знакомого Насрулла. – Я их хорошо готовить умею... И другое: шулюм, хаш, жиж-гале, лагман... У меня первая жена чеченка была, я и их кухню отлично знаю. Если надо – могу приготовить стол на праздник, дорого не возьму.
.. Расстались они довольные друг другом.
А два дня спустя Насрулла утром заехал к новому знакомому. Тот жил в районе, который старожилы называли Тиходонск-гора. Маленькие убоговатые домишки, когда-то горделиво символизирующие частную собственность и невиданное словосочетание «собственный дом», лепились один к другому на крутом склоне, вплоть до того места, где он переходил в откос, почти вертикально спускающийся к железнодорожному вокзалу.
""Москвич – пирожок подъехал к неказистому саманному строению с облупившимся от времени эмалированным номером, на котором еще можно было разобрать цифру.
Насрулла посигналил, и вскоре пегий мужичок в рабочей одежде – засаленной клетчатой рубахе, мятых, никогда не стиранных штанах и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах, вышел к нему навстречу.
Они занесли баранью тушку во двор и положили в оцинкованное корыто.
– Хочешь, я ее разделаю? – предложил Насрулла.
