Уж она бы не стала вот так прятаться, так трусливо подглядывать за мужчиной, не решаясь сделать первый шаг.
Судя по сегодняшней сцене у машины, которую я только что набюдала из своего укрытия, у Ани силы духа на пятерых мужиков хватит.
По крайней мере, с Хазаровым она разговаривала жестко и свободно. И ему это, судя по мрачному взгляду и напряженной линии губ, очень сильно не нравилось.
Я не хотела подглядывать, честно. Оно само как-то получилось.
Просто перед тем, как выйти, остановилась в этом предбаннике, засмотревшись на Аню, с дочкой на руках стоящую у огромной черной машины и разговаривающую с Хазаровым.
Рядом топтался Ваня, строил сестренке умильные рожицы и показательно не обращал внимания на выясняющих отношения Аню и Тагира. А они, судя по выражениям лиц и шаращей во все стороны энергетике, явно не просто так разговаривали. Хазаров, похоже, давил, а Аня сопротивлялась.
Мне показалось неудобным выходить в этот момент, словно я своим появлением могла отвлечь их, потому и затормозила, пережидая.
Вскоре Аня с Хазаровым, резко оборвав разговор, погрузились в машину и уехали, я сделала шаг к двери, но тут во двор с юзом зарулила низкая черная машина, картинно затормозила прямо у крыльца.
И я так и застыла, рассматривая ее, а затем и водителя, с небрежным шиком покинувшего салон.
С того мгновения прошло уже пять минут, а я все стою, все смотрю. Дура.
На нем солнечные очки, волосы в небрежной укладке, темная рубашка расстегнута у ворота. Закатаны рукава. На одном запястье — часы с черным ремешком.
На другом — какой-то браслет, сложного плетения.
Я смотрю жадно, каждую деталь изучаю. Зачем-то.
И пропускаю момент, когда Каз отрывается от экрана телефона и, сверкнув улыбкой, смотрит прямо на меня… А затем кивает, приглашая на выход.
Я, в оторопи, едва сдерживаю детское нелепое желание присесть и так, на корточках, уползти обратно в безопасную прохладу коридора, отключаю в голове панические вопли о том, что он давно уже меня вычислил и явно решил, что я дура, раз прячусь…
Выдыхаю и делаю шаг за порог.
Каз убирает телефон в карман, опускает очки на нос и смотрит на меня поверх них. В глазах его — ирония, губы чуть изогнуты. Он все понимает, насквозь меня видит… И это так обидно почему-то, по-детски обидно и досадно, словно меня застукала мама за стиранием двойки в дневнике.
— А я все думаю, выйдешь или нет? — он улыбается, смотрит на меня снизу вверх, и я замираю на первой ступеньке, не торопясь спускаться.
