Меня не спрашивают сейчас. Меня уведомляют. Не интересуясь тем, согласна ли я, есть ли у меня на это время. И моими верительными грамотами, дипломом и прочим тоже не интересуясь.
— Подожите, — хмурюсь я, пытаясь правильно сформулировать вопрос, — а с чего вы взяли, что я… могу?
— Законченное высшее, художественный факультет Карийского университета, лауреат нескольких вполне престижных выставок… Мне продолжать? — перечисляет хазаров вехи моей биографии, давая понять, что все досье уже изучено, и вся нужная информация из него проанализирована.
И вся я — как на ладони.
От ощущения просвечивания своей жизни этим рентгеном становится не по себе, но я стараюсь не выдать своих эмоций.
Смотрю на Хазарова, затем киваю.
— Можно не продолжать.
— Тогда моя помощница скинет тебе завтра график занятий с Иваном.
— Я еще не согласилась.
Хазаров, уже к этому моменту отвернувшийся и сделавший шаг к двери, разворачивается обратно, смотрит на меня, и я, с некоторым удовлетворением, наконец-то наблюдаю на его лице эмоцию.
Легкое удивление.
— Десять за урок, — спокойно говорит Хазаров.
— Что?
— Пятнадцать.
— Тысяч? Рублей?
— А ты хочешь доллары?
— Эм-м-м…
— Завтра тебе скинут график.
— Но я… — я настолько обескуражена, что не могу даже сформулировать протест, — я работаю…
Хазаров усмехается.
— Решим.
Я в легкой оторопи смотрю на закрывшуюся за Хазаровым дверь, в голове все еще вяло вертятся возражения, нелепые и несостоятельные…
То есть, вот так это обычно происходит?
Он ведь… Он ведь меня продавил сейчас, даже не напрягаясь…
Интересно, он со всеми так… легко? Или просто я настолько безвольная?
Телефон пищит входящим.
Достаю из кармана, смотрю на сообщение: “Я буду через пять минут”.
Сжимаю крепче пластик, выдыхаю.
Что-то перебор давления.
Глава 27
Каз — невероятно шикарен, и, конечно, знает об этом.
Стоит, небрежно опираясь бедром о капот низкой черной машины, марки которой я не знаю, да, в принципе, и не стремлюсь узнать, что-то смотрит в телефоне. Сейчас пять вечера, в больнице самый разгар времени для посещений, и народу во дворе много.
И на него, высокого, хищного, красивого до умопомрачения и такого же равнодушного ко всему окружающему, смотрят.
