— Что ты, малышка, нет, мне не больно. Твоя тетя очень хорошо меня лечит, это я от счастья. Я так счастлив вас видеть обоих. И вашу маму тоже, — он посмотрел на Дану, но она отрицательно покачала головой. Не сейчас и не при детях.
— Вам пора, — сказала Ольга, — Шамилю Гурамовичу надо сделать укол.
— Укол — это больно, — сморщил нос Никитка и посмотрел на Данку. — Мам, можно я отдам свою конфету?
— Можно, сынок.
Никита достал из рюкзачка большую витиеватую карамель в прозрачной обертке и протянул Шамилю.
— Возьмите. И не плачьте. Мама говорит, что мужчина не должен плакать при всех.
— Спасибо, родной, — Шамиль взял мальчика за руку, — твоя мама знает, что говорит. Она стоит десятка мужчин.
Поймав взгляд Даны, Баграев спросил почти беззвучно:
— Он знает?
Данка снова покачала головой, тот бессильно откинулся на подушки.
— Приведи их еще раз. Пожалуйста…
Она не ответила, просипела: «Выздоравливайте», — взяла детей за руки и вывела в коридор. Надо дождаться Олю, а потом можно попросить Аверина их куда-нибудь отвезти.
Можно в парк.
— Мама, а почему ты говоришь на него дядя, если он дедушка? — спросил Никита. — Он же старый.
— Он не такой старый, Никита, — начала говорить Дана и осеклась, замерев.
Попятилась, притянув к себе детей. Внутри будто натянулись сотни струн, вибрируя на самых высоких нотах, завывая и лопаясь. Ноги мелко дрожали — да она вся дрожала, все сильнее сжимая детские ладошки.
Потому что прямо напротив нее стоял Даниял.
У каждой боли есть порог, выше которого ее усиление перестает играть существенную роль — это Даниял хорошо усвоил за последние четыре года. А главное, он знал, что когда болит тело, это не идет ни в какое сравнение с тем, когда режется на полоски сердце.
Когда в лохмотья рвется душа. Когда жжет напалмом совесть и чувство вины. Когда разверзается пропасть, в которую невозможно бесконечно падать — можно лишь стоять на краю, пока осознание непоправимости леденит внутренности.
Его давно интересовало — а в чем измеряется боль, у каких единицах измерения? И во сколько раз боль от физических повреждений меньше боли невидимой, незримой? Раны от нее не видны, но рубцы, остающиеся в душе, уродуют не меньше.
Болевой порог Дана был преодолен, когда он узнал, что компромат на его Данку был сфабрикован. Все последующие факты сознание в какой-то момент просто перестало принимать — они отлетали как теннисные мячики от ракетки.
