Наверное, чтобы отогреть. Когда мне было четырнадцать, у меня тоже умер дед, но едва ли масштаб моей утраты несоизмерим с ее. У меня есть родители, живы бабушки и даже прадед. У нее нет никого. Совсем.
— Она ведь совсем не старая была… — срывающимся голосом лепечет Ярослава, не переставая содрогаться. — Почему так? Мы так хорошо жили… Она еще три дня назад сама кашу варила… Как всегда пересолила,конечно, но все равно… Она ведь меня очень любила.. Тогда почему взяла и ушла?
— Я не знаю, — отвечаю я, потому что считаю обязанным поддержать этот диалог.
— Может быть, не сомневалась, что ты поймешь и не будешь злиться… И может быть, потому что устала варить и пересаливать кашу.
Мне не сразу удается распознать, в какой момент ее плач переходит в истеричный смех. Наверное, когда она что есть силы впивается ногтями в мои предплечья и начинает трясти головой.
— Баба Лида могла, кстати… Может быть, Тотошка ее достал… Она же постоянно из-за его шерсти бесилась.
Постепенно дрожь в ее теле стихает, а дыхание выравнивается.
Но даже после этого мы так и продолжаем стоять: я, прижав ее к себе, как то, что не хочу потерять, и она, съежившись и намертво вцепившись в мои руки.
— Ты как сейчас? — спрашиваю я полушепотом.
— Не знаю… Как будто лучше. Спасибо, что приехал… Я с утра думала, с ума сойду, а сейчас так уже не кажется.
«Хорошо, — с удовлетворением думаю я. — Значит все идет правильно».
Спустя пару минут мы с ней сидим на диване в гостиной. Слева от меня лежит аккуратно сложенная вязаная кофта, очевидно, оставшаяся от покойной.
Жаль бабку. Судя по нашей единственной встрече, она была с искрой.
— Ее сегодня утром похоронили, — тихо рассказывает Ярослава, разглядывая ладони. — Дождь пошел, представляешь. Будто со мной природа плакала.
— Жаль, что я не успел.
— Нормально. Со мной Инга были и мама ее... Они помогали.
— Денег на похороны хватило? Если нет...
— Хватило, — перебивает Ярослава. — Даже осталось немного. Баба Лида давно копила… Я ей самый пышный венок заказала, чтобы не ворчала сверху.
Повисает пауза. Она наверняка углубилась в воспоминания, пока я перемещаюсь взглядом с выцветшего узора ковра на громоздкий телевизор и оттуда к старомодному рисунок на обоях.
— Что делать планируешь теперь?
Ярослава молчит, сгибает и разгибает пальцы, будто проверяет их работоспособность. Мой вопрос сложный и, с учетом сегодняшних похорон, возможно, не слишком уместный. Но я должен его задать.
— Не знаю пока. Я и сама себя спрашивала, но в голове пусто.
