— В некоторых отношениях Лео очень похож на нашего отца, — призналась как-то Поппи в доверительной беседе с Кэтрин. — Папа любил поговорить. Он был серьезным человеком, настоящим интеллектуалом, но не без причуд. — Поппи улыбнулась своим воспоминаниям. — Мама всегда повторяла, что могла бы выбрать себе в мужья мужчину красивее и богаче, но все они уступали бы нашему отцу в умении вести беседу. А мама твердо знала: она не из тех женщин, кто станет довольствоваться жизнью с недоумком.
Кэтрин хорошо понимала миссис Хатауэй.
— А лорду Рамзи передались какие-то черты матери?
— О да. Мама обладала тонким художественным вкусом и поощряла занятия сына архитектурой. — Поппи задумчиво помолчала. — Едва ли ее обрадовало бы, что Лео унаследовал титул. Она не больно-то жаловала аристократию. И уж конечно, мама не одобрила бы поведения Лео в последние годы, хотя и была бы счастлива, что ее сын вернулся в конце концов на праведный путь.
— А от кого ему досталась насмешливость? От матери или от отца?
— О, это его собственное приобретение, — криво улыбнулась Поппи.
Почти каждый день Лео приносил Кэтрин какой-нибудь маленький подарок: книгу, коробку конфет, ажурный воротничок из брюссельского кружева с изящным цветочным орнаментом.
— Это самые прелестные кружева из всех, что я видела, — с сожалением призналась Кэтрин, бережно положив на столик изысканный дар. — Но, милорд, боюсь…
— Знаю, — перебил ее Лео. — Джентльмен не должен дарить личные вещи леди, за которой ухаживает. — Он понизил голос, чтобы его не могли услышать Поппи и экономка, беседовавшие на пороге гостиной Ратледжей: — Но я не приму обратно эту вещицу.
Ни одна другая женщина не способна ее оценить по достоинству. Маркс, вы и понятия не имеете, какую сдержанность мне приходится проявлять. Я хотел бы купить вам пару вышитых чулок с маленькими цветочками, взбирающимися вверх, к…
— Милорд, — слегка покраснев, прошептала Кэтрин, — вы забываетесь.
— На самом деле я ничего не забыл. Ни единой частички вашего великолепного тела. Возможно, вскоре я начну снова рисовать вас обнаженной.
Меня охватывает непреодолимое искушение всякий раз, стоит мне поднести карандаш к бумаге.
Кэтрин попыталась напустить на себя строгость:
— Вы обещали больше этого не делать.
— Но мой карандаш творит что ему вздумается, — невозмутимо возразил Лео.
Кэтрин покраснела еще больше, уголки ее губ дрогнули в улыбке.
— Вы неисправимы.
Лео лукаво опустил ресницы:
— Поцелуйте меня, и я буду паинькой.
Кэтрин сердито фыркнула.
