Анька полезла в кладовку и достала старую, пыльную, желтую сумку «Адидас» – кое-как все распихали.
Ну а потом, конечно, начался треп. Про все – про мужей, бывших любовников, родителей.
– Нет, это счастье, что у меня нет детей, – уверенно говорила Анька.
«Ну-ну, – думала Стефа. – А то я не знаю, сколько лет ты маялась. Хотя, конечно, положа руку на сердце, правда в этом есть. Особенно когда думаешь о своей любимой дочурке».
В двенадцать разошлись по комнатам – в шесть утра надо было уже выезжать из дома.
Стефа стала почти засыпать и вдруг почувствовала какое-то движение возле себя. У кровати стояла Анька и держала что-то темное в руках. Стефа испуганно подскочила.
– Что это? – шепотом спросила она.
– Шуба, – ответила Анька и бросила что-то на кровать. Зажгла свет.
На кровати, почти накрыв Стефу, переливалась и сверкала шоколадным блеском норковая шуба.
– Ты спятила, она ж новая! – прошептала обалдевшая Стефа.
– Ну и хрен с ней, надену здесь два раза за зиму, а ты поносишь.
– Нет-нет! – заверещала Стефа. – Не возьму ни за что, даже не думай. Тоже мне, любовница Абрамовича нашлась!
Они еще долго препирались, перебрасывая почти невесомую шубу с рук на руки, потом устали, сели обнявшись на кровати и дружно заревели – от близости, от чувств, оттого, что вся жизнь (ну, почти вся) прошла вместе и даже те последние пятнадцать лет, что их разделяли материки и океаны, они все равно оставались самыми близкими на свете людьми.
Потом пошли на кухню курить.
Выпили чай, съели по бутерброду, кляня себя за несдержанность. Опять плакали и смеялись и, наконец, разошлись по углам – каждая в своих нелегких думах.
Стефа думала о тотальном вдовьем одиночестве Аньки. Да, деньги, слава богу, есть, дом выплачен, старости можно не страшиться – а она не за горами. О том, что ближе и роднее Аньки нет никого на свете: общее детство, молодость – что может связать крепче и сильнее? Еще о том, что бог весть когда сможет опять выбраться в Нью-Йорк – деньги, болезни, работа, семья, все так непросто.
В общем, жизнь не прошла – проскочила, как случайный воришка, схвативший что-то с испугом. Тревожилась о внуке, думала о своей нелепой дочери – надежды на ее взросление, осмысление и понимание жизни становились все призрачней. Все ждала – перерастет. Как же. В сотый раз задавала себе одни и те же вопросы: когда ошиблась, что пропустила? И снова не могла на них ответить.
