Она сделала паузу и объявила:"
"— Пятнадцатое. Сегодня с самого утра проливной дождь, а он, бедняжка, ходит. — Манера повествования стала задумчиво-лирической. — В награду сделала ему глазки и послала воздушный поцелуй. Ответил обворожительной улыбкой. Кто он? Сестра Варя говорит, что он в нее влюблен и что ради нее мокнет на дожде. Как она неразвита! Ну, может ли брюнет любить брюнетку? Мама велела нам получше одеваться и сидеть у окон.
Наташка изменила голос, мимику и проговорила строго:
— «Может быть, он жулик какой-нибудь, а может быть, и порядочный господин», — сказала она.
Жулик… Глупы вы, мамаша!
Дальше пошел убедительный рассказ о том, как они с Варей соперничали за внимание брюнета — я аж проникся и заслушался, и Боря рот разинул, а на мамином лице было такое удивление, словно она видела свою дочь впервые. Во мне же играло детское злорадство: «Вот, посмотри, какой талант она закапывает! Не быть ласточке воробышком, ей вообще на землю нельзя — может больше не взлететь. И меня с Борькой — в ментовку, ага».
Настроение Наташки резко переменилось, она скривилась, топнула.
— Гадина! — еще раз топнула. — Мерзость! Оказывается, что он все эти двенадцать дней выслеживал брата Сережу, который растратил чьи-то деньги и скрылся. — Она перевела дыхание и проговорила с презрением: — Сегодня он написал на воротах: «Я свободен и могу». Скотина… Показала ему язык.
Наташка отвернулась, скрестив руки на груди, покосилась на нас. Мы, не сговариваясь, зааплодировали. Я сказал:
— Я, конечно, мало разбираюсь в актерском ремесле, но это было убедительно.
А вам как? Мой вердикт: принять Наталью Мартынову в ГИТИС!
— Хорошо, — кивнула мама.
— И мне понравилось, — сказал Борис, сел за стол, со злостью скомкал лист и запустил в угол, как мяч, а потом стал его пинать, приговаривая:
— Нихрена у меня не получается!
Не обращая на него внимания, сестра расплылась в улыбке и сделала реверанс, я чуть разбавил патоку похвалы замечанием:
— Но я бы сперва сделал презентацию, откуда этот отрывок.
И даты объявлял чуть более отстраненно.
— Да я вообще последнее число забыла, — призналась Наташка. — Надо было сказать: «Девятнадцатого».
— Кстати, что за отрывок? Аж почитать захотелось, что там дальше.
— Чехов. «Из дневника одной девицы».
Борис продолжил бесноваться, комкая лист за листом и разбрасывая их вокруг. Мы все смотрели на него. Наконец я не выдержал:
— В любом искусстве важно ремесло. Ремесло — всегда рутина. Нужно сидеть и долбить, долбить, долбить.
