— Что ж вы творите!
Старуха вызверилась на меня:
— Ишшо один нашелся! Защищает тут шваль всякую!
Бабка попыталась пнуть мальчишку ногой, но я вклинился между ними и выставил руки.
— Остановитесь!
Мальчишка лежал, ткнувшись лбом в асфальт. Ребра его вздымались. Жирная тетка с ненавистью посмотрела на меня.
— Люди вы или нет? — прошипел я, глядя ей в глаза.
— Он Семена съел! — запричитала старушка и залилась слезами. — Семочка мой, такой красивый мальчик был! Такой ласковый!
— Он людоед? — От осознания я похолодел.
— У вас есть доказательства?
Бузя за спиной заржал, Светка тоже захохотала, и ее смех, колокольчиком звенящий над избитым до полусмерти мальчишкой, сплевывающим черные сгустки крови, звучал хуже скрежета ногтя по стеклу и выворачивал душу.
— Он живодер, — объяснила Роза и обратилась к мальчишке: — Шоб тебя тут не было, тварь!"
"— Он убивает ради удовольствия? — уточнил я, уже жалея, что вмешался.
— Хрен его знает, — проворчал Бузя.
Толстую тетку отпустило, и она побрела прочь, а вот бабулю не отпускало, она подобрала свою трость и выжидала, когда мы уйдем, чтобы наброситься на жертву и добить.
Мальчишка поднялся на локтях, сплюнул кровь и прохрипел:
— Я не живодер. Просто хотелось жрать.
Роза указала на него пальцем и повторила, удаляясь:
— Увижу — прибью, понял?
Я сел на корточки рядом с мальчишкой. На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать. Грязные штаны на размер меньше, рваная заляпанная футболка. Но не было в нем того, что я замечал в других беспризорниках — какой-то заморенности, рахитичности.
Этот парень был крепок и широк в кости.
— Так чего голубя не прибил? — спросил я, поглядывая на бабку. — Их же вон сколько.
Мальчишка сел, прижав колени к животу и закрыв лицо волосами — слишком длинными для беспризорника, те стараются бриться наголо, чтобы вши не плодились.
Ответа на вопрос я не получил, благодарности тоже. Надо было как-то разруливать ситуацию и идти домой, но и бросать пацана нельзя — заклюют, человек все-таки.
— Ты идти сможешь? — спросил я.
— Дышать не больно? Ребра не сломаны?
Все так же не поднимая головы, мальчишка вдохнул-выдохнул, тряхнул патлами — мол, нет.
— Тогда пошли, тебе тут опасно оставаться.
— Какое тебе до меня дело? — злобно бросил он, наконец вскинул голову, и я сглотнул, подавил желание отшатнуться: его левая половина лица была, как у Фредди Крюгера, глаз тоже пострадал, помутнел. Шрам от ожога оттягивал уголок рта, и казалось, что мальчишка усмехается.
