По всем законам — и медицинским, и юридическим, посещение обследуемого в психиатрическом стационаре строго запрещено, чтобы не вызвать у него реакции на посещение. Мало ли что они там принесут! Да черт с ним. Поможешь ей? У бабы и вправду край. Я бы тебя не просила, если бы не это дело. Только вот что, Верка — молчи! Будешь языком трепать — я тебе глаза выдеру! Если мой Ваня из-за тебя пострадает — я лично тебя задушу!
— Нет, что ты, что ты — да я что хочешь для него сделаю, лишь бы помог!
— Что хочешь — тоже не надо, — хмыкнула Маша, — ему меня хватает.
Одной!
— Да ты не поняла — я заплачу! Я тыщу дам ему! Только пусть найдет кубышку! Как найдем — так сразу и дам тыщу!
— Мне нужна фотография твоего отца, и мне нужно пройти туда, где он умер.
— Конечно, конечно! Пойдемте в наш дом! Там альбом и фотки есть. Там он и умер. Там и спрятал кубышку. Мы искали, искали, даже под полы залазили — нет нигде. Только на тебя надежда.
— Ты пойдешь, Маш?
— Конечно пойду. Куда я тебя одного отпущу с чужой бабой, — хмыкнула Мария, — сейчас, только переоденусь.
И ты оденься — там брюки выглаженные летние, светлые. И рубашка без рукавов. Может, сетку наденешь? Ну майку сетчатую?
— Сетчатые майки — униформа гомосексуалистов! — не думая, брякнул я, а Маша вытаращила глаза:
— С чего ты взял, что им в тюрьме сетчатые майки дают? Сомневаюсь, что они там в таких нарядах разгуливают…
— Да это я так брякнул, не знаю почему. При чем тут педики и сетчатые майки — не знаю. Вырвалось.
— А кто такие педики? Это производное от пединститута, что ли?
— Тьфу! Отстань! Собирайся давай! Вера вон смотрит на нас, как на умалишенных — чего, мол, несут?!
— Да я-то ничего не несу, а вот ты… — Маша вышла из комнаты, одетая для улицы.
Легкое платье сидело на ней замечательно, крепкая грудь торчала вперед, совсем не испорченная кормлением ребенка.
Я крякнул от удовольствия:
— Хорошо выглядишь! Красавица. Не была бы моя — отбил бы у кого-нибудь.
— Пошли, отбивальщик, — сморщила носик довольная Маша, и мы двинулись на улицу.
Идти пришлось минут двадцать, не меньше. Вера шла впереди, задыхаясь и не обращая внимания на то, что Маша ее слегка придерживала:
— Тише, тише ты! Ну куда ты летишь? Успеем — лежала кубыха… сколько? Год? Ну и еще десять минут полежит. А вот если ты свалишься и помрешь — что будет без тебя дочка делать? Придержи шаг.
— Ой, я просто лечу, как будто крылья выросли! Господи, неужели все закончится — мы уже и надеяться перестали.
