Я готов оторвать Софье голову, посадить на кол или выкатить такой иск, что ей придется продать квартиру. Но как только в ванной я вижу своего птенчика в мокрой насквозь майке, настроение сразу меняется. Вот на все сто восемьдесят. Будто кто-то крутит рукоятку барометра и вместо «буря» выставляет «солнце».
Софья, конечно, догадывается, почему я согласился на чай. Накрывает на стол, выставляя рахат-лукум и какие-то турецкие прянички. Заваривает чай, как в Турции.
- Мы с Алинкой любим, - замечает мимоходом.
Алина. Красивое имя и очень идет воробышку. И когда девчонка появляется в кухне в тунике с длинными рукавами и джинсах, мне хочется подхватить ее на руки и унести к себе. Сделать своей. Оберегать и заботиться.
Грызу пряники, как дурак. Закусываю восточными сладостями, прилипающими к горлу. Пью чай из маленькой чашечки и неожиданно представляю Алину в свадебном платье и в фате. Будто наяву вижу, как веду ее в Грибоедовский ЗАГС. И сам себе командую «Стоп!».
Рассказываю Софье и ее племяннице какие-то байки, исподволь поглядывая на девчонку.
Она пьет чай, не поднимая глаз, и дрожит всем телом. Боится. Вон, чашку двумя руками обхватила. Бросаю быстрый взгляд, замечая раскрашенные хной руки, обвившиеся вокруг маленькой белой чашки.
«Ну, посмотри на меня, девочка!» - так и хочется позвать воробышка. Но я не смею. Только испорчу все окончательно.
Да я вроде не насильник, и не убийца. Может, Софья с Олесей наплели всякой дряни. С них станется.
- Спасибо, - говорит Алина и тихо выскакивает из-за стола.
Хочу подняться и пойти следом. Спросить, чем мог обидеть. Но крепкие усыпанные перстнями пальцы Софьи ложатся мне на предплечье.
- Послушай, Лиманский, - тихо, но твердо говорит Софья, будто выставляет ультиматум. – Отвянь от моей племянницы. Вали к своим телкам. Тут тебе ничего не обломится. Понял?
- А если у меня самые серьезные намерения? – отрезаю, осторожно смахивая руку хозяйки со своей, и поднимаясь из-за стола.
- Засунь их, знаешь куда, - порывисто бросает она.
– Алина еще очень маленькая. Ей недавно восемнадцать исполнилось. А тебе – пятьдесят…
- Да, тридцать два, вроде, - усмехаюсь криво. – Это вам, Софья Петровна, девяносто.
- Может, и тридцать два, - соглашается Софья, - но в восемнадцать кажется, что пятьдесят. Разницы мало. Вчерашние дети ее не видят. И мне, может, и девяносто, Герман, - добавляет она устало, - только я ни к кому в трусы не лезу.
Чувствую, как накатывает злость.
