И начну просыпаться в кровати одна со стонами и мокрыми трусиками.
— И почему не стал следить? — в моем голосе пробивается предательская хрипотца.
— А ты бы хотела, чтобы я за тобой следил?
Внизу нарастает жар. Пульсирует. Ног почти не чувствую.
— Хватит… Гера… — я выдыхаю почти стон. — Слежка — это не о здоровых отношениях, и она бы ничего не изменила…
— Но ты бы хотела, чтобы я следил за тобой? Признайся, тебя это заводит? — пальцы бегут к яремной ямке. — Ты же сама сказала, что тебе нравилось, когда я за тобой бегал.
А если бы следил? Был всегда рядом. Всегда за твоей спиной?
— Это про одержимость, а не про любовь…
Я увиливаю от прямого ответа, но Герман угадал. Я бы хотела, чтобы он был одержим мной и чтобы он от этой одержимости годами страдал.
Чтобы он со стороны смотрел на меня и наблюдал за моей жизнью, осознавая, что для него в ней нет места.
— Ко мне тут пришла мысль, что мне стоило быть с тобой тираном, Фиса, — улыбается левым уголком губ. — Может быть, я дал тебе слишком много свободы?
— Нет, я бы сопротивлялась…
— Конечно, — наклоняется ближе, — но, может, в этой борьбе ты бы не заскучала со мной, а? Не раздражение чувствовала, а боялась бы…
— Ты бы хотел, чтобы я тебя боялась? — тихо и нервно смеюсь я.
— Серьезно? Вот как?
Молчит несколько секунд и тихо отвечает:
— Хуже раздражения и отвращения ничего нет, Фиса. Оно хуже даже страха.
Закрываю глаза, и по моему лицу пробегает легкая гримаса сожаления.
— Я согласна, — коротко киваю.
— И я сама больше не хочу подобного испытывать, Гера. Это убило во мне женщину.
Именно так. Во мне умерла женщина. Я после развода ни разу к себе не прикоснулась. Не мастурбировала. Мне не снились эротические сны, я не фантазировала в постели перед тем, как заснуть.
— А теперь? — спрашивает Герман и выдыхает в ухо. — Ты не начала просыпаться, Фиса?
На меня потоком обрушивается жар от влажного и горячего шепота, и я вот-вот сползу по стене от слабости.
Как давно во мне не было этого ощущения густой неги и вместе с ней требовательного напряжения.
— У тебя другая женщина, Гера.
Упираюсь ладонями в его грудь, и на несколько секунд замираю, чтобы почувствовать его сердце.
Господи, что мы творим?
— Так нельзя…
Нельзя, но сладко.
Потому что запретно, а станет обыденностью, то творческая натура Фиса заскучает и опять начнет раздражаться по пустякам.
Поэтому мне страшно сделать шаг к Герману.
Мы можем все опять повторить.
