Она же совсем ничего не понимает, что происходит между мамой и папой.
И почему они живут отдельно.
— Зато ты сильный, — шмыгает и запоздало добавляет, — я не Фишечка.
— Раз я тебя ношу на руках, — сдавленно отвечаю, — то ты будешь Фишечкой. Вот так это работает.
— Нет.
— Да, — уверенно повторяю я. — Фишечку Боря носит на руках, а взрослую Афину — нет.
Останавливаюсь, чтобы показать, что я говорю серьезно:
— Ты кто сейчас, — держу на лице маску невозмутимости, — Фишечка или Афина?
Задумывается и хмурится, вглядываясь в мое лицо.
Конечно, она может закатить истерику и криками со слезами вынудить меня взять ее на руки, но, видимо, сейчас не то настроение.
Я чувствую ее напряжение.
— Ладно, — наконец, она соглашается. — Я сейчас, — понижает голос до шепота и признается мне на ухо, — я Фишечка.
— Я же говорил, — хмыкаю и шагаю к скамье.
Лишь бы сейчас Фишечку не уронить. Стискиваю зубы, покрепче перехватываю Афинку, которая обнимает меня за шею и иду. Шаг за шагом.
Я же мужик.
У скамьи я чуть не валюсь с ног. Сажу Афинку и падаю рядом, тяжело дыша. Афинка болтает ножками и тихо спрашивает:
— Мама и папа сейчас…
— Ругаются, да, — заканчиваю за ней и поправляю шапку на вспотевшем лбу.
— А драться будут?
Перевожу на Афинку удивленный взгляд, и она, повторяя за мной, тоже поправляет шапку на лбу.
— Надеюсь, что драться не буду, — неуверенно отвечаю я. — Только поругаются, но им надо поругаться.
— Да? Почему?
Какие сложные вопросы у трехлетки в желтой шапочке с пушистым помпоном.
— Мама же тебе разрешает очень громко плакать и кричать, — затягиваю на ее шее шарф. — И даже падать на спину…
— Угу-м, — Афинка кивает и трет щеку, внимательно слушая меня.
— Потому что иногда полезно покричать и поплакать, — вздыхаю.
— Покричать на папу?
— Да.
Афинка задумчиво отворачивается и опять болтает ножками в воздухе.
— Папа однажды обидел маму, — говорю я, — сильно обидел, поэтому они сейчас ""не вместе"". И мама так и не покричала на папу.
И не поплакала, не потопала ножками и не поорала на спине."
"Опять тяжело вздыхают и смотрю на песочницу. Достаю из карманов куртки перчатки и надеваю на руки.
— Папа не любит маму? — Афинка обнимает на меня лицо. — А мама папу?
Горло начинает першить, и его распирает ком слез. Отлично, не хватало еще разреветься, как девчонка, на глазах у младшей сестры.
Сжимаю кулаки на коленях.
— Любят, — цежу сквозь зубы, — но по-дурацки. Офигеть, как по-дурацки.
