Папа вздыхает и сжимает руль крепче.
Он же должен был знать, что мама — долбанная истеричка, и понять, что шлюха на стороне выбесит ее.
— Борь, если ты решил жить со мной, то это не значит того, что я буду дуть тебе в попу, — папа сосредоточенно смотрит на дорогу, — и плясать под твои капризы.
— Да никто вообще не пляшет под мои капризы, — закатываю глаза. — Ты и мама можете только друг друга обвинять в том, что вы подкупаете меня и балуете. И шлем с игровой комнатой светят мне по часу в день после уроков и уборки в своей спальне.
— Верно.
— Ну офигеть ты меня балуешь.
— Зато перед друганами похвастаешься, что у тебя есть игровая комната, — папа смеется.
— Ее еще нет, — смотрю в окно и перескакиваю взглядом с фонаря на фонарь.
— Будет.
— При определенных условиях, — цыкаю. — Что-то не понравится, то не будет этой комнаты, ага. Говори шепотом, смотри в пол и с моей новой телкой будь тихим. Стремная она, — сверлю висок папы злым взглядом. — И тупая.
Сейчас взбесится.
Должен.
Пусть остановит машину, развернется и вернет меня к маме.
Я ему сейчас не нужен. Зачем я ему, если у него новая шмара, с которой они родят новых детей?
Пусть сейчас скажет мне, что ему очень жаль и что в его жизни для меня нет места, потому что я громкий, грубый, наглый и не слежу за языком.
Пусть откажется от меня, потому что я устал туда-сюда мотаться с рюкзаком и делать вид, что меня не напрягает жить на два дома.
И теперь дома у папы поселиться какая-то левая гадина с косой до жопы и будет играть роль второй мамочки.
Мне одной мамочки хватает за глаза!
Придурочной мамочки, которая ревет ночами, выходит к завтракам с опухшими глазами, а после с папой ведет разговоры сквозь зубы.
Не понимаю ее.
Папу понимаю. Он устал, потому что сейчас с мамой все устают так, что хочется треснуть ее чем-то тяжелым, чтобы прекратила быть дурой.
Даже дедушке с бабушкой с ней тяжело. Даже у них не выходит поговорить с ней, потому что она сразу требует их уйти, не лезть в ее жизнь и, вообще, хватит ее воспитывать.
она взрослая девочка.
— Ты шмару себе какую-то нашел, — говорю я, не дождавшись реакции от папы.
Я доведу его.
А чо мне терять?
— Ну и как? — спрашивает папа. — Тебе полегчало? — едва заметно щурится на дорогу. — Полегчало от того, что ты оскорбил девушку за ее спиной?
— Могу ее и в лицо шмарой назвать.
— Можешь, конечно, — папа кивает. — И тогда полегчает, да?
Вот же гондон. Каждый раз в разговорах с ним я чувствую себя тупым.
