И мы идем к подъезду, на второй этаж, к ничем не примечательной двери, обитой видавшего вида дерматином.
Валентина Владимировна берется за ручку - и дверь в квартиру открывается.
— Проходи, только не разувайся, - отодвигается чуть в сторону.
В квартире светло и тихо. Когда-то я тут уже был, лет… десять назад, может, больше. Заходили с мамой уже и не помню зачем. Но в памяти, точно изображение на старом телевизоре, проступают очертания той, старой обстановки. Ничего не изменилось. В квартире по-прежнему чисто, обувь аккуратно стоит возле небольшой тумбочки, на боковой стенке которой висит ложка.
Так и есть - та же тумбочка, тот же одежный шкаф, тот же линолеум под ногами, только все выцветшее и истертое, побитое временем. Такое ощущение, что квартира со всей обстановкой состарилась вместе со своей хозяйкой.
Чуть дальше по коридору стоят старые кожаные чемоданы. Судя по всему, именно их и придется выносить. Три чемодана - совсем немного, даже если под завязку забиты одеждой. Но старушке действительно было бы тяжело с ними справиться.
— Вы что, уезжаете?
— Уезжаю, Стасик, - снова вздыхает Валентина Владимировна и снова закусывает губу.
И мне кажется, что она очень нервничает.
— В гости к своим?
У Валентины Владимировны есть дочь, но та с семьей живет где-то не югах. Понятия не имею, ездила ли к ней Валентина Владимировна раньше, но дочь точно сюда приезжала. И даже с парой внуков. Давно это было, правда. Но так и я не настолько в курсе, чтобы точно это знать.
— В гости, - несколько раз мелко кивает старушка.
Прохожу по коридору и уже было наклоняюсь к чемоданам, чтобы взять в руки сразу парочку, когда взгляд сам собой падает в комнату за открытой дверью: голые стены, спрятанная под белые отрезы ткани мебель, до сих пор плотно занавешенные окна. И если мебель с окнами меня не особенно удивляют, мало ли какие у Валентины Владимировны причуды, то отсутствие на стенах фотографий заставляет задержаться и даже податься в комнату. Лишь через несколько секунд осознаю, что поступаю неправильно и, по сути, вторгаюсь в чужую личную жизнь, куда меня не звали.
Отступаю и вижу старушку, сидящую на маленьком стуле для обувания. Она не плачет, но выражение лица такое, будто ей очень больно. В широко распахнутых, подернутых мутью глазах ворочается что-то тяжелое и неповоротливое, гнетущее. Сухие руки на коленях подрагивают."
"Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять - она уезжает навсегда.
