Та упала к ногам, словно сдаваясь на милость победителя. Элла переступила, как стреноженная лошадь, освобождаясь от ставшей ненужной юбки. Семенов опустился на колени, снял с ее ног ботильоны, погладил шелк колготок, поцеловал сначала одно ее колено, потом другое. Элла никогда не думала о том, что колени могут быть эрогенной зоной. Оказывается, она была не права.
Она задрожала, нетерпеливо шевельнула бедрами, словно прося не останавливаться. Тогда он стянул с нее мешающие колготки, с восторгом присвистнул, по достоинству оценив кружевные фестоны белья, стоившего примерно четыре средние российские зарплаты (когда-то в прошлой жизни она, как совладелица «ЭльНора», могла себе позволить такие траты), взял ее на руки и пошагал куда-то вглубь квартиры, не включая свет.
Очутившись на широкой, кажущейся нескончаемой кровати, Элла на мгновение осталась одна, тут же испугалась собственной смелости, с которой нырнула в это так не вязавшееся с ней приключение, но он не дал ей шанса передумать, мгновенно оказавшись рядом.
Элла так и не поняла, когда он успел полностью раздеться, но сняв с нее белье, являющееся практически произведением искусства, он без всякого почтения бросил его куда-то в угол и тут же накрыл ее своим большим тяжелым телом.
– Я помню, чем кончалась песня нашей с тобой молодости, – сказал он. – «И без исключенья, все с восхищеньем смотрят ей вслед. И не замечают, как плачет ночами та, что идет по жизни смеясь»."
"Ответить ему она уже не смогла, потому что он закрыл ее рот поцелуем.
И довольно долго тишину темной комнаты, освещаемой только уличным фонарем под окном, нарушали лишь стоны мужчины и женщины, которым было хорошо друг с другом. Этой ночью Элле совершенно точно не хотелось плакать.
Глава одиннадцатая
Наши дни
Дмитрий Воронов
Вначале появился свет. Неяркий, немного тусклый, осенний, он не резал глаза, а был, пожалуй, приятен. Настолько, что вынырнувшему из небытия Воронову даже захотелось сказать ему: «Здравствуй». Затем в поле зрения попали листья.
Красные, желтые, чуть пожухлые, они плавали в мутной, покрытой рябью воде, которая, как вспомнил Дмитрий, называлась лужей.
Мысль о том, что он лежит в луже, показалась Дмитрию несправедливой. Он завозился, пытаясь осмыслить свое положение в пространстве, и результатом этого движения стали попавшиеся на глаза мужские берцы. Качественные, высокие, тщательно зашнурованные, они нетерпеливо переминались рядом, видимо, в ожидании, когда Воронов придет в себя.
