Однажды ей стало плохо так внезапно, что она поняла, что не дотянет до стула, а потому села прямо на пол, изрядно напугав сослуживицу.
По утрам она просыпалась в мокрой пижаме, хоть выжимай, на влажной, даже липкой простыне, отчего чувствовала к самой себе небывалое отвращение и тихо радовалась, что в постели рядом больше нет мужа. Пожалуй, она бы со стыда сгорела, если бы он видел ее такой, мокрой, жалкой, беспомощной."
"Но хуже всего были не физические, а моральные муки. Ее душу терзали демоны, и впервые за очень долгое время она была не в ладу сама с собой.
Она совершила подлость по отношению к лучшей подруге, которая за двадцать шесть лет стала ей ближе, чем сестра, которой у нее никогда не было. Эта совершенная подлость выжигала изнутри, и Элла была уверена, что ее надсада вызвана именно этим. Более того, из-за совершенной подлости ее разлюбил муж. И это обстоятельство тоже отравляло жизнь, хотя Элла всячески уговаривала себя, что ей все равно, что она взрослая, самостоятельная, эмансипированная женщина, которая и сама со всем справится.
Мама же справилась.
Тяжело вздохнув, она встала с постели, с отвращением сдернула влажные простыни, ежась от утреннего холода, стянула мокрую от пота пижаму и пошла в ванную комнату, волоча за собой все тряпье. Под душем она немного согрелась и пришла в себя, почувствовав зверский голод. Дрожа, теперь уже от нетерпения, выскочила из душа, натянула махровый халат, накрутила на голове тюрбан из полотенца и помчалась на кухню, щелкнула кнопкой чайника, забросила специальные таблетки в швейцарскую, варившую очень приличный кофе машину и открыла холодильник в поисках того, чем можно было бы поживиться.
На верхней полочке лежали круассаны с джемом, сырокопченый сервелат, который Элла с детства очень любила, розовые мясистые азербайджанские помидоры, даже в унылом сентябре сохраняющие радостную праздничность лета. Слюна наполнила рот в предвкушении вкусности и тут же стала горькой, вязкой, вызывающей тошноту.
Элла в отчаянии захлопнула холодильник и позавтракала двумя чашками кофе с куском черного хлеба. От этой еды ее не тошнило.
Заставив себя «собраться в кучу», она натянула свободные черные брюки, тонкий свитерок, мазнула помадой по губам, с неудовольствием оглядев в зеркале бледное лицо с синяками под глазами, и снова привычно подумала: «Хорошо, что муж не видит».
В машине у нее снова закружилась голова и в желудке засосало от голода.
