Он прикурил вторую сигарету, тщательно шлифуя в голове детали предстоящего задания. Да, он воспринимал это именно как задание, которое нужно было сделать виртуозно, пройдя по краю. Если не получится, то придется убить еще и этого пентюха Ушакова, хотя не хочется. Совсем не хочется.
Он отлепился от скалы, чувствуя, как к онемевшей спине начинает приливать кровь. Позвал тихо, вполголоса:
– Олег, пойдем, поговорим.
Загадал про себя, что, если только будет шанс не совершать задуманного, он не станет. Отступится.
– Чего тебе? – Меркурьев смотрел спокойно, не настороженно.
Он не боялся, потому что уверенные в своей правоте люди не испытывают страха. Это Лукьянов знал по себе. Ведь ему тоже сейчас было совсем не страшно.
– Давай по-мужски. Поборемся в поединке, кто победит, того желание и выполняется. Поборешь меня, я сдамся сам. Я одержу верх – ты промолчишь, понял?
На секунду мелькнула спасительная мысль, что так все и будет. Он знал, что Меркурьев никогда не нарушит данного им слова."
"– Я не промолчу, – тихо ответил тот.
– Но если ты хочешь по-мужски, то я не против.
– Давай, пока Валька не вернулся.
– Да, не нужно ему это видеть, – спокойно согласился Олег. – Но он все равно все узнает. Рано или поздно все узнают. Ты запомни, Васька. Нет ничего тайного, что не стало бы явным.
Василий секунду-другую прислушивался, не идет ли Ушаков, а затем повернулся к скале и с размаху приложился к ней лицом. От нечеловеческой боли у него потемнело в глазах, он сжал рот, чтобы не закричать, прокусил губу, чтобы одной болью попытаться затмить другую, первую, практически невыносимую.
Кровь заливала лицо, он часто моргал, чтобы видеть ошеломленное лицо Меркурьева.
– Ты что? Сдурел?
Бывший друг, в одночасье превратившийся во врага, сделал шаг, всего лишь один маленький шаг навстречу Лукьянову, и этого было вполне достаточно, чтобы нанести удар. Точный удар ножом, вошедшим под ребра. Левой рукой он зажал Олегу рот, гася предсмертный хрип, а правой повернул нож, довершая начатое. Спокойно, без тени отвращения, ужаса или брезгливости, пожалуй, даже с любопытством он смотрел, как из глаз Олега уходит искра жизни.
Глаза эти, серые, прозрачные, словно осеннее небо над начинающей замерзать рекой, так похожие на его собственные, подернулись мутной дымкой, закатились, стали страшными, пустыми, мертвыми.
Кровь Меркурьева лилась по его рукам, смешивалась с кровью, капающей из разбитого лица самого Лукьянова, он размазывал ее по себе, горячую, будто все еще живую.
