А мусорник не едет! Зову, не едет…
Упорно твердя одну фразу, она повернулась ко мне:
– И ведь хорошо, что не приехал! А то бы он убился, а так живой!
Стараясь не привлекать к себе внимания, я бочком, прижавшись к стене дома, добрался до своих «Жигулей», сел внутрь и тупо уставился на руль. Господи, до чего же тонка нить, удерживающая нас над пропастью вечности! Только что Виктор жил, разговаривал, чего-то хотел, и вот…
Я перевел взгляд на свою руку и увидел бумажку. Лихорадочно развернул ее. «Я не виноват. Разве стал бы прятаться, зная, что Валерия жива? Но все равно меня посадят и осудят при всех.
Не хочу, чтобы на Люсе и Соне было клеймо. Лучше мертвый отец, чем зэк на зоне. Я не виноват. За что ты меня убил, Иван?»
Впервые в жизни у меня остро заболело сердце. В стекло постучали, я с трудом открыл дверь.
– Ты как? – мрачно спросил Леша.
– Не слишком хорошо, – прошептал я.
– Сам доедешь?
– Да.
– Ладно, – махнул Леша, – завтра поговорим, позвоню. Ну-ка, что за цидульку он тебе дал?
Я протянул Леше листок, он прочитал записку, нахмурился еще больше и попытался меня успокоить:
– Вот гад! Еще и выпендривается! По уши в дерьме сидит! Не бери в голову, он убийца! Езжай домой и ложись спать.
"
"Я проехал три квартала, увидел вывеску «Кафе» и припарковался. Дома мне покоя не дадут, лучше посижу тут, попытаюсь сгрести мысли в кучу. На мое счастье, в третьесортной харчевне не было ни одного посетителя. Впрочем, когда принесли еду, стало понятно, отчего люди обходят это заведение стороной.
Вместо капуччино тут подавали бурду со сливками. Заказанный мною сандвич принесли слегка влажным, а майонез неприятно пах.
– Еще что-нибудь? – лениво осведомилась официантка.
В ее глазах ясно читалась тоска.
– Спасибо, – кивнул я и углубился в свои мысли.
Говорят, что самоубийцы слабые люди, дескать, не хватает у них сил решать жизненные проблемы, вот и бегут от трудностей в могилу. Может, это и так, но лично у меня никогда не хватит мужества самому оборвать свою жизнь. Отчего Виктор решился на отчаянный шаг? Ответ содержался в записке.
Харченко не хотел, чтобы Люся и Соня считались родственниками осужденного. Какая ерунда, скажете вы, конечно, году этак в 1968-м иметь на зоне отца или мужа было позором. Сейчас же, кажется, подобное положение вещей никого не смущает. Однако многие фирмы под разными предлогами стараются не брать на работу тех, у кого имеются близкие за решеткой. «Жена уголовника» – до сих пор эти слова являются клеймом.
