Тогда он подошел к последней и подергал за несколько прутков, словно проверяя их на прочность.
– Да-а-а… Ты хороший специалист.
– Спасибо. – Я докурил сигарету и, затушив бычок о стену, кинул его в камеру под дощатую кровать.
– Зачем ты это сделал?! – вдруг вскрикнул он, да так неожиданно, что я дернулся.
– Сделал что?!
– Кинул окурок в камеру! – Он смотрел на меня бешеными глазами, словно я кинул окурок ему в лицо.
– А что такого? Никто ж не видел. – Мне была неясна подобная реакция
«Тебе не все ли равно», – думал я про себя.
– Это неуважительно по отношению к тому, кто проведёт здесь остаток вечности.
Я чувствовал, как у меня подергивается мизинец на левой руке, так бывает, когда кто-то начинает давить на меня или повышать голос.
– Мы сейчас говорим о преступнике? О человеке, который по собственной воле совершил какую-то хрень, за что его упекли в тюрьму, в камеру для буйных?! Мне его нужно уважать?!
– Он и так заплатит за свои грехи. – Переполненные траурной тоской и мальчишечьей злобой слова были адресованы скорее не мне, он говорил их стенам.
«Очень странный тип».
Мы начали работать. Я варил, а Максим делал всю ту работу, что до него делал Витя.
– Олег, а ты давно здесь? – спустя немного времени уже более оптимистично спросил он.
Я немного опешил, неужели кто-то начал со мной разговаривать первым.
«Ну наконец».
– Вторая неделя пошла, а ты?
– Я здесь пять лет, два месяца и двадцать один день.
«Считает дни, словно он их проводит не на работе, а в камере».
– И как тебе здесь? – продолжал он беседу.
– Да вроде привыкаю; есть, конечно, свои минусы, да и место тут какое-то странное, негостеприимное, что ли…
– Просто это тюрьма, здесь все по-другому, начинаешь замечать вещи, к которым в обычной жизни не привык.
– Согласен.
Мы закончили одну камеру и перешли к следующей. До обеда оставалось около получаса, я решил сделать перекур.
– Будешь? – протянул я сигарету Максиму.
– Не курю, – сухо отказался он.
Я пожал плечами и затянулся горьким дымом.
Хотелось присесть, все еще ощущались последствия вискаря, тело ломило, а в голове по-прежнему раздавался похмельный шумок. Я зашел в новую камеру и разместился на деревянной перине, торчавшей из стены.
«До чего же тесная жилплощадь», – оглядел я камеру изнутри. Максим остался снаружи.
Я закрыл глаза и, пуская горький дымок, наслаждался отдыхом, как вдруг в коридоре послышались шаги. Затем раздался металлический лязг снимаемой трубки с телефонного аппарата.
