А Саломию он просто спросит, почему она так резко и без объяснений от него сбежала.
Впереди замаячила патрульная машина, Никита, опомнившись, начал сбрасывать скорость, но ему уже дали знак остановиться, и он прижался к обочине.
— Сержант Петренко, — скорее по привычке козырнул подошедший патрульный, — нарушаем?
Никита нетерпеливо кивнул, он заранее со всем был согласен, лишь бы побыстрее."
"— Скорее, сержант, я опаздываю.
— За смертью своей летишь, как угорелый? — насмешливо спросил сержант, но Никите было не до шуток.
— За сыном. И женой. Восемь лет не видел, — мотнул головой Елагин и достал бумажник. — Мужики, будьте людьми, я их тогда похоронил, а сейчас мне успеть надо. Некогда мне бумажки оформлять, возьмите, сами штраф заплатите, а я поеду.
Он выгреб все деньги, что были. Сержант переглянулся с подошедшим напарником.
— Там пробки по городу, — с сомнением качнул головой напарник, Петренко вздохнул и решительно скомандовал:
— Тогда по машинам. Раз такое дело, поехали, а штраф мы на электронку пришлем, да, Юрий Николаевич, проведем Никиту Александровича?
— Та шо ж мы, звери какие? — пожал плечами Юрий Николаевич.
— Поехали.
«Двадцать семь, двадцать восемь…»
При въезде в город на полицейской машине включилась сирена, и так они и гнали по городу — впереди дорожная полиция с воющей сиреной, за ними — Елагин на Хаммере. У аэропорта уже ждал Димка.
— Все нормально, они здесь. Официальная причина задержки — неблагоприятные погодные условия. Они в самолете.
Доступ на поле оплачен, так что езжай.
— Спасибо, Димыч, — Никита газонул, снежный шлейф взметнулся из-под колес и заискрился в лучах солнца, сияющего на по-весеннему синем небе.
Ему пришлось оставить Хаммер у кромки поля, Никита сразу увидел Airbus Фон-Росселей — он по-прежнему не мог увязать эту фамилию со своей Саломией, потому что она Елагина, была и будет. Сначала шел, а потом перешел на бег. Ему даже не было интересно, сколько заплатил Димыч за то, чтобы не убирали трап.
Или это заслуга Беккера?
Он оттеснил бортпроводницу, вломился в салон и застыл, увидев хрупкую фигурку. Без повязки, с распущенными волосами, она вскинула голову, а затем испуганно попятилась. Тонкие кисти взметнулись, прикрывая лицо, а Никита упирался руками в дверной проем и смотрел в серые, живые глаза своей Саломии. Кровь запульсировала в висках, а потом взорвалась внутри, разнося в пепел пустые, бесполезные и бессмысленные восемь лет.
«Тридцать».
